– Ну, коли так моя судьбина крутится, как уж на сковородке, – знать, так тому и быть, отказываюсь от женитьбы на заморской гостье. В костёр сам не полезу и сыну не дам. А царь-девица будет как раз невеста для него, моего наследника. А вот нам с тобой, вдовушка, стоит тоже покумекать о скором венчании: чай, нам не по двадцать лет. Согласна? Говори «да» али «нет», пока я добрый.
– Я, как положено, траур по супругу давно справила и теперь готова заново под венец, – отвечает вдова.
– А меня кто спрашивал? Кто уговаривал? Кто в ногах валялся? Я дома сто голов у женихов и сватов отрубила, а сколь их по дороге лев проглотил, то не считано. Выходит, в Москве за меня всё решили? Как бы не так, – говорит царь-девица и на нового жениха косится: – А может, я не согласна идти замуж! И желаю поскорее домой возвратиться! Отвезите-ка меня обратно подобру-поздорову!
Подмигнул царю купецкий сын и говорит своему батюшке:
– Ваше величество, повреждён ныне наш корабль, пешком назад царь-девице придётся добираться да и через сине море и Огненную реку самой перебираться.
Царь тут же подхватил:
– Вот так дела! Но не оставим и не бросим, поможем. Дадим ей в дальнюю дорогу золотую карету, шестёрку коней, лучших слуг да в придачу шубу из соболей!
Вдова тут руками всплеснула, обняла царь-девицу и говорит:
– Оставайся в Москве, красна девица, любезной доченькой мне станешь. Обещаю: я тебя никому в обиду не дам.
Смахнула слезинку гостья, стукнула каблуком да как хватит хрустальным кубком о землю, а когда осколки отзвенели, отвечает:
– Ну ладно, видно, такова моя судьбинушка – остаться в златоглавой Москве! Готовьте наряды, шейте фату, несите румяна, я согласна выйти замуж за царского сына, он мне ещё по дороге полюбился и в сердечко девичье запал. Пускай ведёт меня поскорее под венец, пока я не передумала и в лебедь белую не обернулась, что никакие тридцать два сокола – мои братцы любезные – меня не нагонят да не изловят!
– Вот и сговорились, так тому и быть, всё нынче и устроим, – обрадовался царь.
В тот же самый день собрали гостей, и под звон колоколов обвенчались купецкий сын и царь-девица. За накрытыми столами вся Москва с пригородами уместилась, потчевались гости дорогие царскими кушаньями да молодых славили, выделялись из всех приглашённых тридцать два добрых молодца, что сидели подле молодой жены с подарками небывалыми.
Царь тоже не дремал, а хной проворно подкрасил бороду и следом женился на купчихе. С тех пор стало всё семейство жить складно и ладно, в согласии между собой и своей совестью. Напоследок выпустили из серебряной клетки соловушку на волю вольную, и он упорхнул куда-то – петь свои развесёлые трели. На Благовещенье отпустили всех чижей и дроздов, щеглов и жаворонков – всю пернатую тварь. Осталась в клетке только канарейка, да и ей выписали из Германии рыжего кенара, чтобы не тосковала.
Ещё долгие годы чудесную лань златорогую показывали детворе и зевакам в зелёном саду на берегу Москвы-реки. Кобылицу-златыницу с тридцатью пятью жеребцами, что скачут быстрее ветра в поле, отправили под присмотром жительствовать за Оку, в ковыльные степи. А тот самый дивный корабль услали с казаками в далёкую Сибирь – разведывать доселе не виданные земли.
Вот, пожалуй, и сказочка про упрямого купецкого сына и про вольную птицу-соловушку вся, дальше сказывать нельзя.
Жила в одном дальнем селе за Окой бойкая попадья, а супруг её служил в храме в соседнем селе и, бывало, домой возвращался запоздно. Повадился к ней чуть ли не каждый день заглядывать один странный воздыхатель и всё ласково так уговаривает:
– Не скучай, раскрасавица, лучше приходи к нам в гости тёмным вечерочком. Мы богато живём, золотыми серёжками одарю, не пожалеешь…
Молодуха долго отнекивалась от нечаянного ухажёра, а после, наслушавшись от прохожих богомолок всяких баек об оживших мертвецах да кровопийцахразбойниках, из-за врождённого любопытства согласилась. Молодец-то, больше походивший на душегуба с большой дороги, поведал ей путь-дороженьку в дальний лес, в тёмный овражек, где дом их стоит. Решила попадья сходить да глянуть, правду или нет говорит ухажёр.
Пришла она в пустынное место, видит – большая изба-пятистенка стоит, а подле ступеней две большие собаки на цепи сидят и на неё с лаем кидаются. Присмотрелась гостья: видно, хозяев-то нету дома. Достала она кусок хлеба, пополам разломила и в разные стороны разбросала перед злыми сторожами. Псы и разбежались за дармовым угощением.