Он наклонился вперед и дал распоряжения сержанту.
– Да, – согласился я, – это будет нетрудно. Но сейчас важно не это. Убив Дерри прежде, чем тот успел заговорить, Грегори должен был найти другой способ узнать код от двери. Сначала они обыскали дом и, могу поспорить, среди личных вещей наткнулись на фотографию, на которой Дерри – шафер на свадьбе. На моей свадьбе. Шеф, разумеется, на ней тоже есть. Поэтому они похитили меня, а потом Мэри. Они знали. Так или иначе они открыли сейф, удалили страницу с небезопасной информацией из досье Макдональда и довольно тщательно изучили другие досье. Прочитали о финансовых затруднениях доктора Хартнелла и решили его шантажировать, чтобы он отвлек внимание охранников, когда они будут выбираться из Мордона. Ведь комбинацию цифр от Дерри они не узнали, так что Грегори пришлось придумывать другой план, как заполучить вирусы.
– Выбираться из Мордона? – нахмурился Хардангер. – Пробираться в Мордон, вы хотели сказать.
– Нет, выбираться.
В полутьме на заднем сиденье автомобиля Хардангер посмотрел на меня с выражением, которое мне не очень понравилось, и я поведал ему теорию, изложенную сегодняшней ночью Шефу. О том, как двое проникли в ящиках в главную лабораторию, один был загримирован под преступника, Икса, а другой под Бакстера, оба из которых ушли в положенное время и сдали на КПП свои жетоны. О том, как настоящий Икс остался там до одиннадцати вечера, сначала убил Бакстера ботулотоксином, потом Клэндона конфетой с цианидом, а потом, прихватив вирусы, выбрался через проволочное ограждение.
– Весьма, весьма увлекательно, – сказал Хардангер, дослушав до конца. И интонация, и лицо одновременно выражали профессиональный интерес и негодование. – Боже, и вы еще говорили, что Истон Дерри все держал в тайне! Полагаю, вам доставляло удовольствие водить меня за нос, черт бы вас побрал.
– Ничего подобного, – сказал я. – Вы занимались своей работой. В любом случае мы с вами шли параллельными тропками. Прорыв случился благодаря вам, а не мне. Ведь это у вас возникли подозрения относительно полноты досье Макдональда.
Внезапно затрещала автомобильная радиостанция. Оказалось, что владелец «ванден-пласа» – врач, приехавший по вызову, – сходил в местный отдел полиции и добавил к своему рассказу любопытный факт: бак в его машине почти пуст. Хардангер коротко распорядился, чтобы сержант и водитель не проглядели ближайшую автозаправочную станцию, затем повернулся ко мне:
– Итак, продолжайте.
Мое последнее замечание лишь слегка его успокоило, и мне было понятно, почему он недоволен.
– Осталось немного. Грегори не только пронюхал о связях Хартнелла с ростовщиком Таффнелом, но и узнал, что, подрабатывая секретарем столовой, тот ворует деньги в кассе. Не спрашивайте меня откуда. После этого…
– Я понял откуда, – перебил меня Хардангер и раздраженно добавил: – Как всегда, слишком поздно. Макдональд руководил столовой в Мордоне. Обнаружив, что у Хартнелла проблемы с финансами, наверняка заподозрил неладное. Будучи директором, он, само собой, имел доступ к бухгалтерской отчетности и все проверил.
– Ну конечно, конечно. – Я был раздосадован не меньше Хардангера. – А я ведь знал, что он директор. Мне это показалось слишком очевидным. Н-да уж, Кэвелл… Как бы то ни было, после этого Хартнелл оказался в его власти. Поняв из досье, что Хартнелла обязательно станут проверять, он внес еще больше путаницы, подкинув тому молоток и кусачки, которыми взломали ограждение, и для пущей убедительности испачкав его мотоцикл красной глиной. Если это сделал не Грегори, то кто-то из его помощников. Это уловка номер один. Уловка номер два: представившись таинственным дядей Джорджем, за несколько недель до преступления он положил деньги на счет Чессингема. Безусловно, он знал, что банковскими счетами полиция заинтересуется в первую очередь.
– Уловки, – возмущенно произнес Хардангер. – Куда ни глянь, эти проклятые уловки. К чему они?
– Чтобы выиграть время. Сейчас объясню.
– А затем эти два убийства в Мордоне и похищение вирусов, как ты и предполагал? – сказал Шеф.
– Нет. – Я покачал головой. – Здесь я ошибся.
Шеф посмотрел на меня. Его лицо почти ничего не выражало и вместе с тем говорило о многом.
