Среди припаркованных автомобилей в глаза особо бросались три: зеленый с белым фургон, в котором жили мать Александра и три молодые цыганки, за ним фургон Черды на буксире за выкрашенным в броский желтый цвет грузовиком и наконец – роскошный зеленый «роллс» Великого герцога. Откидной верх «роллса» пребывал в сложенном состоянии, поскольку небо было безоблачным, а утро довольно жарким. Девушка-шофер, распустившая русые волосы в знак того, что временно не занята своими прямыми обязанностями, стояла с Лайлой у борта машины; с удобством развалившийся на заднем сиденье Великий герцог освежался тем временем каким-то напитком, извлеченным из коктейльного бара, и с интересом наблюдал за происходящим на поляне.
– Никогда не считала цыган настолько набожными, – призналась Лайла.
– И это легко объяснить, – милостиво кивнул Великий герцог. – Разумеется, вы совсем не разбираетесь в цыганских обычаях, моя дорогая, в то время как я считаюсь европейским авторитетом в этой области… – Немного поразмыслив, он уточнил: –
– Шарль, мне совсем не скучно. Все это очень увлекательно. Только для чего эта черная палатка?
– Передвижная исповедальня, хотя, боюсь, ею мало кто пользуется. У цыган собственные представления о добре и зле… Боже правый! Туда только что зашел Черда!
Герцог взглянул на часы:
– Четверть десятого. К обеду, думаю, он управится.
– Этот человек вам не нравится? – с любопытством спросила Лайла. – Вы считаете, он…
– Я ничего не знаю об этом парне, – помотал головой Великий герцог. – Просто замечу, что его лицо не отражает жизни, прожитой в заботах о ближнем и в благочестивых помыслах.
Ни о том ни о другом речь не шла, когда Черда, чье покрытое синяками лицо было одновременно настороженным и угрюмым, опустил и завязал за собой полог шатра. Сам шатер был небольшой, круглый, не более десятка футов в диаметре. Единственное, что в нем было внутри, – это затянутая матерчатой шторкой кабинка, выполнявшая роль исповедальни.
– Войди и утешься, сын мой, – донесся из кабинки низкий голос, одновременно властный и сдержанный.
– Брось ломать комедию, Сёрль, – грубо ответил Черда. – Выкладывай.
Тот, кто находился за шторкой, неуклюже зашарил по стене кабинки, и темная льняная шторка отъехала в сторону, явив сидящего за ней священника в очках без оправы на тонком лице аскета: живое воплощение преданного слуги Божьего, чья самоотверженность граничит с фанатизмом. Священник коротко и бесстрастно оглядел покалеченное лицо Черды.
– Люди могут услышать, – холодно произнес он. – Зови меня «месье кюре» или «отче».
– Для меня ты – Сёрль и всегда им останешься, – с презрением бросил ему Черда. – Симон Сёрль, священник-расстрига. Почти как в детском стишке.
– Миссия у меня не детская, – хмуро ответил Сёрль. – Я прибыл с посланием от Гаюса Строма.
Надменность медленно сошла с лица Черды, лицо делалось все более настороженным, пока он смотрел на лишенное всякого выражения лицо священника.
– Я думаю, – тихо произнес Сёрль, – тебе стоит поискать убедительное оправдание своим непонятным промахам. Будем уповать, что такое оправдание найдется.
– Мне нужно выйти отсюда! Очень нужно! – Тина, молодая цыганка с темной короткой стрижкой, выглянула в окно фургона, посмотрела на исповедальный шатер, затем развернулась лицом к трем другим цыганкам. Глаза у Тины покраснели и опухли, а лицо было очень бледным. – Я хочу немного размяться! Я должна подышать! Я… я здесь больше не выдержу…
Мари ле Гобено, ее мать и Сара нерешительно переглянулись. Никто из них не выглядел спокойнее Тины. Их лица так и не покинули уныние и скорбь, которые Боуман наблюдал в самом начале ночи, а бессилие и отчаяние все так же тяжело висели в воздухе фургона.
– Будь осторожна, Тина, – с беспокойством сказала мать Мари. – Твой отец… ты должна думать об отце.
– Все в порядке, мама, – сказала Мари. – Тина все понимает. Теперь уже понимает… – Она кивнула темноволосой девушке и, когда та поспешила выбежать за порог, тихо продолжила: – Тина была без ума от Александра. Сама знаешь.
– Знаю… – невесело согласилась ее мать. – Жаль только, Александр не любил ее так же сильно.
