Боуман неторопливо двинулся прочь. Ему пришлось пройти в нескольких футах от Черды; тот по-прежнему всматривался в каждого на своем пути – с тщательностью, вызывавшей удивление и недовольство. На своем пути к лестнице, через пару футов, Боуман миновал вежливо хлопающую китайскую пару, которую уже встречал в Арле. Оба выглядели весьма импозантно, заметно выделяясь из общей толпы. Вряд ли эта парочка прибыла сюда из Китая, – должно быть, китайцы постоянно жили где-то в Европе. Боуман задался было вопросом, чем могли бы заниматься в Европе подобные люди, но отбросил эту мысль: неотложные дела не позволяли отвлекаться на мелочи.
Обойдя арену позади трибун, он прошел по дороге около двухсот ярдов на юг, сошел с нее и повернул назад, к северу, чтобы оказаться позади цыганских фургонов, припаркованных двумя плотными рядами на приличном отдалении от обочины. Все как один фургоны казались совершенно безлюдными. Ни фургон Черды, ни зелено-белый фургон никем не охранялись, но сейчас Боумана не интересовал ни тот ни другой. У фургона, который, по его мнению, представлял наибольший интерес, охрана все же была. На табурете, выставленном на крыльцо, сидел цыган по имени Мака с бутылкой пива в руке.
Как бы прогуливаясь беспечно, Боуман направился прямиком к нему. При его приближении Мака опустил бутылку с недопитым пивом, смерил пришельца хмурым взглядом и угрожающе оскалился. Боуман проигнорировал взгляд, подошел ближе, остановился и не торопясь оглядел и Маку и фургон. Мака презрительно повел вбок большим пальцем руки, недвусмысленно советуя убраться подобру-поздорову. Боуман остался на месте.
– Вали отсюда! – рявкнул на него Мака.
– Цыганское отродье, – с вызовом отозвался Боуман.
Мака не поверил своим ушам, но удивление, мелькнувшее на его лице, тут же уступило гримасе ярости. Он перехватил поудобнее горлышко бутылки, поднялся с табурета и, не теряя времени на спуск по ступеням, спрыгнул вниз. Но Боуман действовал стремительно и нанес Маке сильнейший удар еще прежде, чем ноги цыгана коснулись земли. Удар вкупе с инерцией оказали на Маку поистине разрушительное действие: глаза его мгновенно расфокусировались, ноги подкосились, заставив цыгана в ошеломлении отступить на шаг. Не успокоившись на достигнутом, Боуман с прежней силой нанес цыгану новый удар и, подхватив лишившегося чувств противника, подтащил его к борту фургона и опустил на землю вне поля зрения случайных прохожих.
Покончив с этим, Боуман наскоро огляделся по сторонам. Если кто-то и был свидетелем их короткой стычки, громких стенаний по этому поводу этот кто-то позаботился не закатывать. Боуман дважды обошел вокруг фургона, но нигде не обнаружил ни затаившегося наблюдателя, ни какого-либо намека на опасность. Только тогда он поднялся по ступенькам и вошел в фургон. Небольшая прихожая в его задней части пустовала, а дверь, ведущая отсюда в жилую часть, была заперта на два тяжелых засова. Отодвинув засовы, Боуман шагнул внутрь.
Глаза не сразу свыклись с царящим в помещении мраком – плотные шторы на окнах были задернуты. Чтобы хоть что-то разглядеть, Боуману пришлось их раздвинуть.
У стены стояла трехъярусная койка – ее Боуман уже видел, когда заглядывал сюда вчера поздно вечером: как и тогда, на трех ее ярусах лежали трое мужчин. Раньше это не вызвало вопросов: койки для того и предназначены, чтобы в них спать, и не было ничего странного, что они будут заняты с приближением ночи. Но посреди дня это выглядело несколько необычно. Так или иначе, Боуман заранее ожидал, что в них кто-то будет.
Никто из троих и не думал спать. Они дружно приподнялись на локте, моргая из-за ударившего по глазам, отвыкшим от света, солнца Камарга. Боуман молча приблизился к человеку, лежащему в койке на нижнем ярусе, и приподнял его правую руку. Запястье оказалось приковано цепью к кольцу, вделанному в стену фургона. Боуман позволил этой руке безвольно упасть, а сам осмотрел человека на среднем ярусе: тот был прикован точно так же, как первый. Боуман даже не стал утруждать себя осмотром руки того, кто занимал верхний ярус, и отступил на шаг, задумчиво глядя на лежащих.
После чего произнес:
– Передо мною граф ле Гобено, муж Мари ле Гобено, а также мистер Танжевек, муж Сары Танжевек, но третье имя мне неизвестно. Кто вы, сэр?
Вопрос предназначался мужчине на нижней койке – начинающему седеть человеку средних лет и весьма представительного вида.
– Даймель.
– Вы отец Тины?
– Да. – Выражение на его лице больше подходило для встречи с палачом, чем со спасителем. – Кто вы, во имя всего святого?
– Боуман. Нил Боуман. Я пришел забрать вас отсюда, джентльмены, всех троих.
– Я вас не знаю… – парировал мужчина на среднем ярусе койки, который, судя по всему, обрадовался знакомству с Боуманом ничуть не больше Даймеля. – Мне все равно, кто вы такой. Ради бога, уходите – или навлечете гибель на всех нас.
– Вы – граф ле Гобено?
Мужчина кивнул.
– Вы уже слышали о судьбе своего шурина? Александра?
Ле Гобено уставился на него странным взглядом, полным какого-то отстраненного отчаяния, и далеко не сразу переспросил:
