– Ты этого принца доверила женщине, что продала его, как только случай подвернулся.
Соголон встала спиной к окну.
– Люди во всем предать способны. Что тут поделаешь?
– Расскажи нам про этого мальца. Мы обязательно найдем его.
Вот что поведала нам Соголон в комнате. Девочка стояла в дверях, будто на страже. А потом в комнате оказался старец, хотя ни я, ни Мосси не помнили, когда он прошел мимо девчонки. Вот история, что поведала Соголон:
Когда барабанщику-эве[47] нужно передать тебе вести, хорошие или плохие, он плотно затягивает на теле лямки барабана и настраивает голос на высокий или на низкий тон. Щипком, высотой звука, ритмом ударов передается сообщение, слышное одному лишь тебе, если тебе оно и предназначено. Так что, когда Басу Фумангуру писал петицию и решал, что, во-первых, пошлет ее на рынок, во-вторых, во Дворец Мудрости, в-третьих, в зал Совета старейшин и, в-четвертых, Королю, он, как правило, делал и пятую копию, чтоб послать ее – кому? Никто не знал. Только никто ведь и не рассылал петиции, никто не знал и о чем в них говорится. Он даже тем не говорил, кому писать собирался. Мы только то и знали, что мы сестры на службе у сестры Короля, совершавшей в западном зале возлияния земным богам, поскольку жили мы на земле, а боги небесные были глухи к нам. И доносился до нас звук барабана.
Манта. Гора в семи днях к западу от Фасиси и к северу от Джубы. Издалека, на взгляд воинов, странников, наземных пиратов, Манта была горой – и только. Утес, скала, кусты, камень, земля – и все это безо всякого порядка. Приходилось обходить гору сзади, а для того, чтобы попасть к горе сзади, нужен был лишний день пути, потом еще полдня надо было взбираться, чтобы увидеть восемь сотен ступеней, вырубленных в скале, словно боги создали их для прогулок богов. Во времена, более древние, чем ныне, Манта была крепостью, откуда войску был виден приближавшийся враг, тогда как врагу и в голову не приходило, что за ним следят. Таким образом, никому никогда не удавалось застать эту землю врасплох, и никто ее завоевать не мог. За девять столетий Манта превратилась из места наблюдения за врагами в место, где скрывали одного из них. Кваш Ликуд из старого дома Нету, еще до династии этого Короля, задумал сослать на Манту старую жену, как только возьмет себе новую, если та не родит ребенка-мальчика или дети ее будут некрасивыми. Перед самой Акумовой династией Король, когда его короновали, заточал туда всех братьев и племянников мужского пола, где те умирали или кто-то становился новым Королем, если Король умирал раньше. Потом пришла Акумова династия, и короли поступали так же, как до этого поступали их отцы. И Кваш Дара ничем не отличался от Кваша Нету. А Нету ничем не отличался от своего прадеда, который издал королевский указ, по которому перворожденная сестра должна была вступить в обитель «Божественного сестринства» в услужение богине безопасности и изобилия. Вот так и стало повторяться, что все короли следовали примеру Кваша Моки в нарушение истинной линии преемственности королей, отдавая корону сыну.
Так и повелось, что сестра Короля (еще до того, как он стал Королем, и до того, как она достигнет возраста десяти и еще семи лет) должна удалиться в женский монастырь, но эта сестра не ушла. Пусть уродки, какие никакому мужчине не нужны, становятся божественными сестрами, говорит она. Зачем мне отталкивать от себя мясо, супы и хлеба, чтобы есть просо и пить воду вместе с озлобленными неприглядными собаками да ходить в белом до конца своих дней? Ни один мужчина так и не ответил ей, в том числе и ее отец. Эта принцесса забыла, что была принцессой, и стала вести себя как принц. Наследный принц. Она скакала верхом, билась на мечах, забавлялась с луком, играла на лютне, развлекая отца и пугая мать: та за долгие годы вполне нагляделась на то, что случается с женщиной, проявлявшей свою волю. Даже принцессой. «Отец, отправь меня к женщинам-воительницам в Увакадишу или пошли заложницей в какой-нибудь двор на востоке, и я буду твоим лазутчиком», – говорит она ему. «Что мне следовало бы сделать, так это отправить тебя к какому-нибудь принцу, кто раздолбает твою твердолобость до мягкотелости», – говорит он, а она в ответ: «Но, великий Король, готов ли ты к войне, которая разразится, когда я убью этого принца?» А он говорит: «Нет у меня никакого желания посылать тебя ни в Увакадишу, ни в восточные земли», – а она в ответ: «Я знаю, милый отец, только зачем позволять этому останавливать тебя?» Она быстра умом и на язык остра: человек с севера такое принял бы за дар, какой лишь мужчине достается, да и сам Король не раз ей говаривал: «Насколько ж ты больше подходишь мне как сын, чем этот вот».
