– Конечно, Игорь Андреевич! – загалдели наперебой ребята, – Мы никому! А вы не расстраивайтесь. У вашего друга всё обязательно наладится!
– Да как же, – злорадно усмехнулась про себя Маринка, – Ждите. Поправится она. После дождичка в четверг.
Прозвенел звонок и Игорь Андреевич, лаконично попрощавшись, покинул класс.
Прошло ещё две недели. Маринка носила кулон не снимая, подруги словно забыли о нём и даже ни разу не заглянули в шкаф, проверить на месте ли он, хотя до того, каждый вечер вытаскивали его и разглагольствовали о своих следующих планах.
– Кулон выбрал меня своей хозяйкой, – подумала Марина, – С Гелей и Диной он только лишь играл. А настоящую силу дал мне. Потому, что я поверила в него с первой встречи! И я найду, куда применить эту силу.
Она с удовольствием наблюдала, как меняется с каждым днём Игорь. Он словно бы оживал, светлел лицом, расправлял плечи. С его лица сошли тени. Ушла и та самая «хмурая» морщинка между бровей. Однажды один из ребят задал на уроке вопрос:
– Игорь Андреевич, а как там поживает ваш друг? Он поправился?
Учитель отложил указку и недоумевающе посмотрел на вопрошающего, будто бы припоминая что-то. Затем лицо его озарила полуулыбка:
– Друг? Ах, да! Точно… Я и забыл как-то. Нет. Не поправился. Его не стало.
Ребята, вытаращив глаза, переглядывались, поражённые не столько новостью, сколько тем, как преподнёс её учитель – как нечто незначительное, неважное. Словно бы сказал, что за окном дождь пошёл.
– Он умер? – с придыханием спросила Светлана.
– Да, – кивнул Игорь, – Точнее она. Это была девушка. Её звали Настей. Что ж, все мы смертны. Это законы природы. Продолжим урок, пожалуйста.
Маринка склонилась над тетрадью, ликуя и торжествуя, упиваясь своей победой. Почти победой. Осталось только влюбить в себя Игоря. Что, впрочем, похоже уже почти произошло, судя по тем взглядам, которые он бросал в её сторону, тут же отводя глаза.
Наступила весна. Талый снег приземистыми серыми островками уныло раскис у заборов и плетней, на теневой стороне зданий, в оврагах и лесной чаще. На склонах же, опушках и сельских дорогах уже вовсю дышала влажная земля, просыпаясь к жизни, пробивалась сквозь пожухлую прошлогоднюю листву, тонкими ростками трава и жёлтой россыпью звёзд светились первоцветы. Каждая весна приносит с собою весть, что не всё в этом мире потеряно и кто-то там наверху ещё верит в нас. Геля и Дина строили планы на летние каникулы, Маринка слабо поддакивала, погрузившись в собственные мысли о предстоящем отдыхе. После той ночи она побывала в лесу ещё дважды. Это происходило в ночи полной луны, а во второй раз совпало (совпало ли?) с Вальпургиевой ночью или же Белтейном. Маринка смутно помнила, как однажды им рассказывала об этой ночи Геля. Какой-то неведомый зов просыпался в Маринке в эти ночи, побуждая к тому, чтобы подняться с постели, и направиться к тёмным елям, что манили её своей чарующей мрачной красотой, тянули в свои объятия, пели свои вековые песни, качаясь в такт хороводу небесных светил, что мчались в ночи по бескрайней Вселенной, глядя вниз на крохотную точку Земли. Оба раза выходило из леса зверьё и неведомые людям сущи, живущие в самой чаще, в норах и берлогах, в топях и диких логах, и склонялись к Маринкиным ногам. И она наслаждалась этой покорностью и преклонением. Здесь, с ними, она была королевой и хозяйкой. Она не замечала, как пролетало время – в неистовых танцах, в немыслимой скачке и гонке по самым потаённым уголкам леса, где не ступала нога человека, и куда уносили её на своих хребтах тёмные существа, когда она, сбросив с себя одежду, и, перешагнув через неё, ступала им навстречу, забывая в этот миг про мир людей, и сущи подхватывали её и уносили в свою обитель, где пахло прелой землёй, морозным снегом, талой водой, свежей кровью добычи, запахом горячих хищных тел, древностью и вечностью. Что она делала до зари? Она смутно помнила… Но её клыки, заострившиеся в последние недели, и розовый язык ощущали вкус плоти и крови, приносимую ей сущами, как подношение своей повелительнице. И как же сложно было уходить прочь, когда небо на востоке занималось бордовым светом, а сущи выносили её на опушку, осторожно опуская аккурат к сброшенной в снег одежде. Эти тряпки казались Маринке нелепым барахлом, и так странно было натягивать их на себя – такие неудобные, тесные, сковывающие движения тела. Нелепее этого было только возвращение в мир людей – Маринке казалось, что она чужая здесь, что вся эта суета чересчур шумная, яркая, тревожная и ей хотелось лишь одного – скорее дождаться нового полнолуния и вновь окунуться в свою стихию.