– После бани отдам, – решительно ответила тётя Нина. Геннадий, как ребёнок, смешно надул губу и принялся хлебать щи, тарелка которых, словно по волшебству, оказалась перед его носом. Внутреннее убранство избы – дизайн интерьера, как говорится, – был делом явно женских рук. Крашеные бревенчатые стены, портреты, обрамлённые белоснежными полотенцами. Салфетки на комоде, на всех полочках – чистые, белоснежные. Кровать с классической пирамидкой подушек. Ещё одна печь, стоящая почти посредине помещения. Легкая дощатая переборка начиналась от печи и уходила к стене, образуя вместе с печью подобие разделительной стены, отделяющей спальню от гостиной. С противоположной стороны, той, что ближе к выходу, разделителем служила длинная ситцевая портьера. Там же располагалась и топка. За перегородкой стояли две никелированные кровати, на которых и спали хозяева. Третья кровать с подушками, видимо, предназначалась для гостей. Пятирогая люстра над столом с точёными ножками.
– Тяжёлый столик-то, – подумал Михаил, щупая край столешницы. Явно не современного производства.
Михаил дождался, пока хозяин управится с миской щей, затем задал вопрос:
– Гена, а когда появились все эти странности? Мне бы поточнее узнать. Хорошо бы найти то самое место, с которого всё и началось. Это было бы интересно.
Гена отодвинул миску, вытер рот ладонью, досадно крякнул.
– Так, в июле и началось. Как за морошкой начали на болото ходить, так и началось.
– Где именно, в котором месте?
Гена задумался. Его взгляд обшаривал диван, прислонённый к печке.
– Ну…. Первой, кажись, чокнулась Авдотья. Это дачница. У её мужа раньше родители здесь жили. Муж уже помер давно, а она всё ездит, всё по лесам шастает. В апреле – на болото за прошлогодней клюквой, в июне землянику ищет. По канавам земляника-то, по обочинам. Там же свинец, тяжёлые металлы на обочинах, а она собирает и собирает. Внуков этими ягодами кормит, дура. Ну, вернулась она из лесу. Одна в доме живёт, да в город шныряет через день. Соседи подумали, что туда и уехала, а она, оказывается, двенадцать дней в лесу провела. Главное, не похудела, не потрепалась, будто всего час и побродила. Даже хлеб с колбасой остался, не протухло ничего в корзине-то. А в доме наоборот. Мы бы и не узнали ничего, если бы она сама истерику не подняла: прокляли её, прокляли, мол. Трёхлитровый чугун супа сварила, да в печке и оставила. А что будет с мясным супом через двенадцать дней? Вонища на всю избу. Она-то думала, что пара часов прошла всего. Не мог горячий суп в горячей печке протухнуть. Проклял её кто-то. Сначала голос в лесу, как будто мужика покойного, потом суп. Да там не только суп – хлеб плесенью покрылся, молоко скисло. И в заварочном чайнике плесень. Вонища в доме, словно там труп неделю пролежал. Вот, она и была первой.
– А куда она ходила? Место сможешь показать?
– Могу, – задумался Гена, – Хорошо бы у самой спросить, только в городе она. Серух насолила, домик закрыла – и всё, ждите на будущий год.
– Может, сгоняем? – спросил Михаил, но, взглянув в окно, понял нерациональность своего предложения. Уже начало смеркаться, да и банька…. Она давала право хозяину посидеть, как надо, получить ожидаемое от наступающего вечера.
– Поздно уже, – ожидаемо ответил Геннадий, – Давай завтра. Мне послезавтра на работу, а завтра – самое то. Съездим, осмотрим. А сейчас – в баню, пока там жар не выветрился.
Баня располагалась на противоположном конце огорода. Тропинка к ней извивалась между пустых грядок и картофельной полосы с кучками почерневшей ботвы. Крепкая банька, славная, практически новая. Ещё жёлтые брёвна, пахнущие смолой и дымком. Из предбанника пахнуло жаром.
– Вот и банька. Сам строил, сруб только купил, остальное – всё сам, своими руками, – хвастался хозяин.
В предбаннике было уютно. Широкая дубовая скамья, обшитые свежей вагонкой стены, ряд вешалок для одежды. Гена разделся мигом, как в армии. Пока Михаил стаскивал сапоги, он уже исчез за дверью. В самой бане тоже всё оказалось сделано аккуратно, по уму. Кирпичная печь с вмурованным чугунным котлом, закрытая каменка. У боковой стены лавка, уставленная вёдрами с холодной водой и перевёрнутыми тазиками. Напротив каменки – полок.
– Бак для холодной воды не держу. Он только потеет. Зачем мне лишняя сырость. Вот, кран есть, – с удовольствием рассказывал хозяин, демонстрируя кран, торчащий из стены, – На улице бак стоит. Целый куб. Мало будет – ещё накачаю. Пульт управления в предбаннике. Всё по уму, как в городе.
– Да, отлично тут у тебя всё устроено, – похвалил Михаил.
Поддали парку. Жарко было и до этого, но сейчас волны горячего воздуха обожгли лицо, уши, заставив Михаила пригнуться.
– Хорошо пошёл! Как парок? Ещё подкинуть? – с иронией воскликнул Гена.
Михаил отрицательно замотал головой.
– Вот все удивляются, мол, час – и камни горячие. А я секрет знаю. Потом расскажу, если не забуду.
Веник, уже запаренный, томился в старом чугуне. Вернее, там оказались целых два веника. Один Гена вложил в руку Михаила, другой взял сам, забравшись на самый верх.