– Никаких подробностей! – отрезала Ирина Федоровна и сухо спросила, глядя необычно серьезно в серые в крапинку как перепелиное яичко глаза племянницы. – Таня, если ты ХОЧЕШЬ, я дам тебе список документов. Как соберешь, начнем оформлять. Подумай хорошенько. Место на кафедре за тобой останется. Командировка – это деньги. Но главное – неоценимый опыт и впечатления, которых ты тут…
– Да тетя Ирочка же! Конечно, хочу! Я перепугалась… нет, растерялась просто! Кто ж такое ожидал? И Витька, ты знаешь, он… все же полгода, это долго…
– А ты очень влюблена? – тетя Ира подняла бровь. – Поговори с ним!
– Я… да, поговорю. Можно, я список этот пока погляжу, вдруг я все-таки для такого дела не гожусь?
На этом месте эмоционального диалога Ирина Федоровна звонко рассмеялась и долго не могла остановиться.
– Мать моя – женщина! Да если бы ты им могла не подойти, кто бы с тобой разговаривал, моя дорогая? А теперь – брысь! У меня полно работы.
И точно. Через час у шефа назначен был междусобойчик. Надо было проследить за помощниками. Она и для него набросала небольшую речь, и для себя – остроумный тост в стихах. Ожидался зам министра, ему вручили медаль. Следовало поздравить.
Через несколько месяцев бумаги были собраны и отправлены «куда следует». Произошло и еще одно знаменательное событие. Танька и Виктор Афанасьев подали документы в ЗАГС. Было решено расписаться до поездки.
Но колесо Фортуны скрипнуло, сдвинулось и… пришло распоряжение ускорить отъезд. Свадьбу пришлось отложить.
Да, это был другой мир! Социалистическая Германия вовсе не походила на рай. Никакого изобилия! Все очень скромно, чтобы не сказать бедно. И все-таки, это был не СССР! Модно одетые раскованные молодые ребята, открыто целующиеся на улицах. Кафе и бары, куда не надо было стоять в очередях. Модная же музыка без особых гонений и ограничений… Это было непривычно и необычно.
И продукты! Тоже скромно, без особого разнообразия, но опять-таки нет очередей за вполне приличного качества мясом и пресловутой, особенно популярной в родном отечестве колбасой…
Таня очень много работала. Она быстро убедилась, что ее понимают, только словарный запас оставлял желать лучшего. Ну, ничего. Особенно здорово помогало, что говорила она отныне на работе только по-немецки. Русских тут не было! На русском были только документы, которые следовало разбирать, каталогизировать и, следуя указаниям ее начальника, отдавать на уничтожение, либо распределить по соответствующим скоросшивателям и папкам.
Ссыльные, пленные, интернированные, дети ссыльных, умершие, отправленные назад на родину и нет…
Боже, она старалась не вникать, как только поняла, что это будет за работа. Таня Вишневская так никогда и не узнала, как случилась, что в качестве «русской» – посредницы выбрали ее.
Кто-то решил, что нужен «невовлеченный», нейтральный человек? Что неплохо убить сразу двух зайцев – устроить стажировку для преподавателя немецкого и получить для деликатного дела носителя языка?
Примерно так. Вышло почти случайно – при дружеской встрече на «высшем» уровне зашел такой разговор. Дальше по нисходящей решали, кому сделать большое одолжение. Все же надо было работать – лентяй из детей сановников не годился. Надо было и знать немецкий, что сделалось среди избранного потомства теперь немодным. Ну вот и…
Очень способная, с отличным музыкальным слухом, прилежная и приветливая, Таня понравилась пожилому господину Бауеру. Встретил он ее вежливо, но с холодком. И сначала помалкивал, приглядывался. Затем помаленьку стал расспрашивать – о ней самой, рассказывать – о себе и Конторе. Она охотно отвечала и впитывала как губка язык, не стесняясь иногда переспросить, записать новое слово, попросить привести вместо непонятного синоним, а нет, так объяснить его смысл.
Она умудрялась все это делать в меру, чтобы не мешать работе, не утомить шефа и просто не надоесть. Вскоре оказалось, что шеф ждет вопросов, а если она молчит, рассеянно снимает очки, ерзает и смотрит на помощницу с недоумением и укором.
На работе – сотрудники между собой говорили обычно: «в бюро» – царила дисциплина и спокойная доброжелательность. В обед они собирались в особой комнате, похожей на столовую и на кухню сразу. Там была плита, чтобы еду разогреть. Стояла общая посуда. Можно было и кое-что купить – приезжал буфетчик на смешной маленькой расписной машинке с надписью – «бротцайт».
Надпись Танька сначала не поняла. Она многого тут не понимала и не только из-за языка. Всюду полно специфики. Начнешь в лоб переводить, получишь чушь. На этот раз спрашивать не хотелось. Брот это хлеб. Цайт – время. Время хлеба, получается? Но позже прояснилось. Ближе всего, пожалуй, туристско-военное слово «перекус». Ну, они и перекусывали.
Чаще, впрочем, приносили еду из дому и садились все за длинным столом, покрытым голубой клеенкой в мелкий цветочек, за которой дома народ давился в очередях.
Сотрудники открывали свои коробочки с едой и болтали, она больше слушала. Они рассказывали о домашних делах, о детях – все были много старше.
