Сама – молоденькая. Ничего особенного. Но с ней не так просто объяснится, а если работа срочная, это действует на нервы. И вот… Она? Полдороги Курт, потрясенный, молчал и сидел в углу, что было на него совершенно не похоже. Тем временем прогулка продолжалась, они сошли на берег, отправились гулять, устроили пикник, опять пели и даже немножко танцевали под аккордеон. А когда вернулись на корабль и приплыли домой, выяснилось, что им назад по дороге.
Курт приехал на машине. Его трабант был припаркован на пристани. И Бауер, заботливо опекавший Таню, спросил, не подвезет ли он девушку. Ведь она устала?
– Что Вы по этому поводу думаете, Танья?
«Танья» была совсем непротив. Курт же, решивший раньше, что ослеп, теперь едва не оглох. Он не верил своему счастью.
Парень пробормотал в ответ несколько вежливых слов и… едва удержался, чтобы не схватить ее в охапку и унести в машину.
Они двинулись по вечернему Дрездену, у него дрожали руки от напряжения и он с трудом заставлял себя поддерживать хоть какой-то разговор.
Но вдруг разговорилась она! Ее – вдруг – отпустило! Легкий туман укрыл настоящее – Германию, не такой уж свободный язык, ответственность командировки, когда одни чужие люди вокруг…
Она ехала НА МАШИНЕ – машина была из всех знакомых людей только у тети Иры. Рядом сидел сослуживец – очень, признаться, симпатичный парень, до сих пор явно не видевший ее в упор.
И вдруг! Как волнуется! Как смотрит – таким взглядом можно бы зажечь сигарету, не надо спичек… ну разве не приятно? И Танька расщебеталась, забыв про грамматику, о том, о сем.
О прогулке. И о своих треволнениях тоже. А еще – как училась, как еще школьницей с немецким боролась. И, кстати, о всяких дурацких стишках, которые зубрили в школе, вместо нужных вещей:
Нет, ну ты представляешь? «Майн брудер ист айн тракторист ин унзерер кольхозе»! Разве в ГДР есть колхозы? Или вот, еще лучше:
Айн, цвай, драй, фир -Ин ди шуле геен вир; Ин ди шуле коммен вир -Унд бекоммен фюнф унд фир!
Танька глянула на Курта, который ничего не понял, но больше оттого, что плохо соображал, и принялась хохотать.
– Ой, ты не знаешь, ведь у нас лучшая отметка пятерка, а у вас – единица. Мы это все вместе дружно скандировали! Гордо так! Ну что, опять не понимаешь? Идем в школу и получаем самые плохие отметки!
Они как-то незаметно перешли на ты. А он думал только, что эта проклятая дорога скоро кончится, и тогда…
– Танья… Как ты смотришь на то, чтобы часок посидеть в кафе? Еще рано. Если ты не очень устала, я… тут недалеко, за углом отлично варят кофе, – хриплым голосом с трудом выговорил Курт, прервав ее на полуслове. Таня подняла глаза. Они потемнели и округлились. Ответить небрежно от чего-то тоже не получилось.
Они вышли из машины, которую он забыл закрыть. Завернули за угол и под ближайшим каштаном принялись целоваться так, что у нее распухли губы. До кафе они все же добрели, но минут через тридцать, держась за руки и останавливаясь на каждом шагу, вернулись в автомобильчик, который, сорвавшись с места, рванул за город, в летний домик двоюродного брата Курта.
Мотор чихнул, трабант подпрыгнул, вильнул, но выправился и скрылся, затерявшись вдали.
Курт позвонил домой и что-то соврал. Ей такого не требовалось. А потому это продолжалось два дня и две ночи почти без перерыва. И без того постройневшая в Германии Танька похудела на три с половиной килограмма, ее глаза лихорадочно блестели, скулы выступили, а тени от густых ресниц сделались синими как ночь.
Вода в летнем домике была, еда – нет. Они не заметили. Порой ей делалось холодно, она путалась укутаться, что-то набросить, но слышался хриплый от страсти голос:
– Танья, сними! О, любимая моя, сними и иди сюда!!!
В понедельник пришлось явиться на работу, хотя ходить она почти не могла. До двенадцати как-то додержавшись, Таня взяла тяжелые скоросшиватели со стола и понесла к стеллажам. Скоро обеденный перерыв. Еще чуть чуть и…
Теперь следовало подняться на три ступени по складной лесенке. Первый шаг, второй… Она подняла руки. Остальное рассказали сотрудники потом.
Папки грохнулись на пол, счастье, что не прямо на голову, а рядом. Но на этом везение кончилось. Она упала в обморок от нервного истощения, а может, и голода, ударившись о стоящий рядом стол.
Прийдя в себя, Таня увидела перепуганных сослуживцев, шефа, а минут через десять и бригаду неотложной помощи, которая, поколдовав и измерив, что можно и нельзя, и вкатив укол, уехала, строго настрого велев завтра явиться к врачу.
Ее отправили домой на такси, шеф велел отлежаться и объяснил, что ей выпишут бюллетень. Дома она кое-как дотащилась до постели и провалилась в сон. А вечером в дверь позвонили. Приехал Курт.
Он каялся. Говорил, что виноват безмерно, он же взрослый. И он женат. И уж совсем непростительно, но он не знал, но она ведь…
