– Я начну издалека, если вы позволите, – продолжал Молер. – Вы знали, что в последний момент на место близкого друга виконта Делена, баронета Фюрста, в Академию были взяты вы, ваше величество?
– Так и что же? Поступил бы в следующем году.
– Вам должно быть известно, что некоторые семьи опрометчиво считают Амбрек своими ленными владениями в том смысле, что при их поддержке поступить сюда сможет любой. Это не совсем так, но доля правды в этом есть. Если бы слуга маркиза Вайрона был примерно одного с ним возраста, они бы обучались вместе, и ему не было бы необходимости сдавать вступительные экзамены. То же касается Бурьяна, Ла Шера, Делена и детей действующих членов Рыцарского совета. Однако место для личного слуги – это не то, что можно передать как свою собственность. Слуги виконта Делена не нуждались в дополнительном образовании, а на вступительных экзаменах баронет Фюрст провалился, как провалился он и через год.
– Я все еще не понимаю, как это касается Бурьяна, – вмешалась я.
– У княжича, как мне видится, острое чувство справедливости. Многие из нас им обладают, но не многие готовы за него бороться. Конечно, это чувство выдержанно в рамках особенностей алладийского менталитета, где понятия «свой» и «чужой» сильно разграничены, но княжич совершенно точно не выносит клеветы и оскорблений, и некоторые темы при нем лучше не поднимать. Особенно княжич Бурьян не переносит оскорбления семьи своей и людей, которых он считает близкими себе. Это очень, очень занимательная психология. Но вот мы и дошли.
Молер остановился у двери с золотой ручкой, вытащил связку ключей и отсчитал нужный. Замок пару раз щелкнул, и Молер пропустил нас вперед.
Кабинет Молера был длинным и от количества выстроенных по бокам книжных шкафов казался узким. Впрочем, книг здесь было не так много, преимущественно на полках стояли фигурки из цветного хрусталя, фарфора, были среди них и менее утонченные – миниатюрные черные солдатики, разыгрывавшие батальную сцену на фоне приклеенной к задней стенке шкафа зарисовки. На стене за столом висели два портрета. На одном был изображен император Август II, его раму протирали, время от времени лакировали для пущего блеска, вычищали пыль из стыков и содержали в чистоте – все указывало на то, что хранимая о нем память не поругана обидой. Второй портрет был распространенной копией портрета Эмира I, которую обязательно вывешивали придворные, чиновники и крупные торговцы, не вкладывая в этот символический жест никакого чувства.
– Поставьте, пожалуйста, вот там на стул, – махнул Молер в сторону стола, который был завален в этот период таким количеством бумаг, что положить еще одну стопку и правда было некуда, кроме как на стул. – Хотя не надо стул, попробуйте положить вот на ту полку. Нет, нет, слишком узкая. Тогда лучше все же на стул. Не хотите чаю?
– Мы с удо…
– Нет, спасибо, учитель, – я дернула Модеста за рукав, заставляя замолчать. – У нас сегодня еще были планы.
Молер понимающе улыбнулся.
– Простите, что говорю с вами не совсем понятно и даже слишком мудрено. Преподавателям не разрешается вмешиваться во внутренние конфликты учащихся. Пусть это глупость, часто стоящая нам здоровья учеников, я должен ей подчиниться. Но в чем я точно уверен, так это в том, что дружба вас троих, таких разных и по-своему похожих, – настоящее чудо. Позвольте старому академику наблюдать это чудо и дальше. Вот и все, что я хотел вам сказать. Спасибо за помощь, – Молер опустил глаза и тихо добавил: – И за то, что вы торопитесь, тоже спасибо.
Мы вышли из кабинета. В этой части замка редко можно было встретить людей, и коридор был пуст. Мы медленно пошли вдоль длинной галереи, еще не зная, куда идем. Свет заливал паркет, отпечатывая на нем тени оконных балок, оставляя в глубоком мраке лица кариатид под потолком. Стояли первые июльские дни, земля плыла, но в Академии было прохладно – нас укрывал холод камня. Лето развалилось под окнами в своей тучной медлительности, и день застыл в ожидании вечера. Сен-Розе, императорский розарий, полыхая в жаре полудня, расточал ароматы своих прелестных роз. От них болела голова, но здесь, на высоте пятого этажа, они были неслышны, и мы, сохраняя ясность ума, продолжали идти, как в бреду, по-прежнему не зная направления, видя лишь дорогу. В конце коридор расходился в две стороны: одна вела в общежитие, другая выводила к лазарету, и этот длинный путь существовал как будто бы с единственной целью – дать время, чтобы сделать выбор.
– Ты понял, что сказал этот чудак? – спросила я, смотря под ноги на мозаичный паркет.
– Что Делен в очередной раз разбранил мою семью всеми грязными словами, которые только знал?
– В очередной раз? – удивилась я. Делен получил хорошее домашнее образование, был всегда вежлив и тактичен (хотя эти качества в нем родились из расчетливости). От таких людей не ожидаешь грязи – она на них не липнет. – Ты знал и так это оставил?