– Удивлен, что ты не знал, – Модест пожал плечами, словно его это не волновало, но по тому, как на мгновение скривились его губы, я поняла, что моя невнимательность его задела. – Он делает это довольно часто, но не открыто. У меня нет возможности спросить с него.
Мы помолчали. Изворотливость, с которой некоторые люди умудрялись сохранять себе доброе имя, совершая при этом крайне мало хороших поступков, была Модесту противна. Он не мог ответить Клоду той же монетой – высмеять его за спиной так, чтобы он об этом знал, но ничего не мог сделать, – и при этом остаться в мире с собой. Но дело было не только в редком душевном благородстве. Подлость, как и всякая доброта, – оба качества совершенно бесполезные, когда не имеют направленности, и принимающие причудливые формы, когда появляется нужда, – не может родиться без влияния, сама по себе (это означало бы, что люди рождаются предрасположенными к злу и добру также, как они рождаются с предрасположенностью к искусству или науке), а Модест старательно избегал близкого общения с людьми, боясь перенять от них что-нибудь такое, что еще сильнее отдалило бы его от неферу. Люди, пусть он любил все живое за то лишь, что оно живет и дышит, были для него сродни серьезной болезни – единожды ею заразившись, он бы никогда не смог выздороветь и страдал бы до конца жизни от язв и гнойников.
– А ведь ты уже ходил к нему, – заметила я. – К Феофану.
– Возможно.
Мы уже почти дошли до поворота. Налево – и мы навсегда распрощаемся с Бурьяном. Направо – и он никогда от нас не отстанет. Я кинула косой взгляд на Модеста. Он посмотрел в ответ со спокойной улыбкой, в уголках которой пряталась снисходительная насмешка над моей медлительностью. Он знал, что вопрос о выборе не стоял изначально. И вся эта история – только предлог.
– Так что же, – выдохнула я, когда мы оба повернули в коридор, который отдалял нас от общежития и выводил к лестнице, ведущей в лазарет, – мы идем мириться?
– Можно, конечно, и помириться, – протянул Модест. – Но прежде я бы зашел на рынок. Раз он так любит сливы.
Мы переглянулись, и мне вдруг стало так легко, так радостно видеть смешинки в глазах надменного неферу, что я рассмеялась, будто никогда не слышала шутки лучше.
Глава 14. Скандал в Руже
Над иными должностями определенно тяготеет злой рок. На смену Байнару, отличавшемуся каноническим марторианским умением сочетать в себе жестокость, которую он называл строгостью, зловредность, выдаваемую за справедливость, и глубокую набожность, пришел не менее богомольный человек. Пусть новый наш директор не имел склонности к физическому насилию, как его предшественник, насилие моральное было его стезей. Во всяком случае, именно так воспринимали ученики Амбрека еженедельные выезды на воскресную мессу.
По правде сказать, ни в одном сословии не было столько апатеистов, сколько обнаруживалось среди дворянства. Никто в церковь уже не верил, хотя десятину все выплачивали беспрекословно. В том выражался консерватизм верхов, не желавших начинать тяжбу с церковью, которая среди простых людей и многочисленных бедняков имела вес больший, чем императорская власть. Ученики Амбрека, большинство из которых знали лишь азы, да пару строк из наиболее распространенных псалмов, старались всеми силами избежать лицемерного воскресенья и добиться разрешения от родителей покидать Академию на выходных, но редкий отец позволил бы эту вольность своему ребенку – за стенами Амбрека кишмя кишели воры, убийцы, мошенники и картежники. Витэй, вопреки количеству насаженных в нем церквей, вообще был городом безбожников и лицедеев, потому как каждый год в День Милости из тюрем выпускали по одному заключенному в виде божественного снисхождения, и все они оседали в трущобах столицы, множа разбои и воровство.
Конечно, все эти дети, съехавшиеся со всей страны, отпрыски аристократов, одаренные сыновья горожан, не поместились бы ни в одном из соборов столицы, сколь велики бы они ни были, поэтому нас делили на группы. Первая группа, к которой относилась самая высокородная знать, была немногочисленна и еженедельно, подгоняемая директором, выезжала в Ордалию, где по воскресеньям собирались огромные толпы прихожан, а места в первом ряду продавались по эстолю, за который давали три золотые монеты. По просьбе директора император издал указ, в соответствии с которым каждый приход жаловал для нужд Академии одну лавку в первом ряду.
На лавку в Ордалии свободно помещались десять учеников и тучный директор, и даже если предположить, что в других соборах мест было больше, все равно выходило так, что каждого ученика на воскресную мессу не затолкнешь, и во всех остальных группах, кроме нашей, была хоть какая-то преемственность. Так, например, Луи подкупал своих друзей или кого-то из простолюдинов, чтобы они ходили на мессы за него. Посещающие Ордалию обязаны были являться туда еженедельно, так как в голову директора никогда не приходило и мысли, что эта милость императора может быть отвергнута детьми его ближайших соратников.