В этот день из-за мелкого утреннего происшествия, связанного с тем, что Бурьян в обход Альфреда забежал ко мне в комнату, когда я переодевалась к завтраку, мы ехали раздельно: Модест отправился в карете Деленов, мы же с Феофаном, потратив много времени на ругань, в экипаж сели с опозданием. Силы, которые придавала злость, быстро покинули меня в преддверье утреннего богомолья, которое с утра казалось еще более невыносимым. Феофан всю дорогу жалостливо стенал, не желая ехать в Ордалию и ожидая остановки экипажа, как обвинительного приговора. Кучер и лошади тоже были довольно вялы. Лето в этом году наступило раньше обычного, и жара уже изморила всех, даже природу, припадавшую к земле всем своим молодым зеленым массивом, не успевшим набраться соков.
Мы подъезжали к собору, когда вдруг улица встала. Впереди, уже за главными воротами Ордалии, один из навязчивых бедняков, которые норовили схватить лошадь под уздцы едва не на полном ходу, лишь бы из окна им кинули несколько монет, бросился под колеса экипажа, и лошадиные копыта проломили ему череп. На подъезде к собору широкая улица сужалась, из-за чего здесь всегда возникали заторы, но теперь из-за инцидента движение и вовсе оказалось заблокировано. Пешком до собора оставалось идти не более десяти минут, однако я все продолжала сидеть.
– Слушай, а тут же где-то неподалеку рынок, – оживился Феофан, заметив в окне торговку.
– Гостиный двор, да, – равнодушно отмахнулась я. – Там не торгуют в розницу. Тебе ничего не продадут.
– А вот и посмотрим!
Феофан распахнул дверь и выпрыгнул на улицу, почти налетев на нищего, побирающегося между карет.
– Подожди!
Я быстро достала из-за пазухи мешочек, в котором вперемешку лежали скили и эскили, и бросила алладийцу. Номинал этих монет был небольшим, но с тягой Феофана к торгашеству (это была необходимая мера: ему нередко приходилось неделями ждать, пока князь о нем вспомнит и вышлет ему содержание) ему бы их вполне хватило. Ко всему прочему, я не была уверена, что Бурьян вообще имеет понятие о кошельке: он распихивал монеты по карманам, прятал их за кушак или в сапоги, и часто все терял. Однако Феофан ни за что не взял бы чужих денег, считая это для себя унизительным, поэтому, когда он поднял на меня настороженный взгляд, услышав звон монет, я, откашлявшись, добавила:
– Посмотри мне путлище.
– Зачем тебе путлище?
– Даунберн подпортил мое перед скачками в пятницу.
Это была чистая правда. Этот проныра как-то умудрился пролезть в конюшни и надрезать ремень, из-за чего, встав в стременах на первом же препятствии я едва не упала с лошади.
– Я сторгую самое лучшее путлище за три скиля! – фыркнул Бурьян.
Словно собака, пришедшая на запах мяса, нищий обернулся, услышав звон денег.
– Мил человек…
Феофан быстро сунул пару монет в протянутую ладонь. Пусть он и был резок и часто скуп на эмоции, сердце у него было доброе, и вид этих подранных, облезлых, искалеченных людей, таивших в себе болезни улиц и крайней нищеты, стыдил его. Особенно тяжело ему бывало видеть, как убогость нищеты вырастает на фоне резного великолепия Ордалии, и мне представляется, что не было человека среди богачей, имевших место в соборе, который, уворачиваясь от попрошаек, не почувствовал бы убогости земной жизни.
– Я потом верну! – пообещал Бурьян. Махнув на прощание, он скрылся между домами.
Еще несколько минут я рассматривала улицу из окна экипажа, слушая ругань кучеров и крики прохожих. Наконец, когда жандармы принялись разгонять нищих, я вышла из кареты. У самых ворот Ордалии меня настиг колокольный звон. Положенные три протяжных, тяжелых удара, отделявшие жандармов, бьющих нищих палками, от часа всеобщей любви и прощения, прошли, а я так и не вошла в собор. Я не выносила лицемерия и, в отличие от Джека, одинаково убедительно умевшего разыграть рьяного марторианца и уверенного атеиста, не находила удовольствия в примерке маски лжеца, какую надевали все прихожане Ордалии, имевшие лишний эстоль, чтобы купить место в соборе, но не имевшие ни одного скиля, чтобы подать нищему.
Ища спокойствия и уединения, я свернула в сторону от главного входа.
Положение Ордалии было таково, что в радиусе километра вокруг нее не было ни одного дома, кроме хозяйственных построек и приходских квартир, и все это пространство занимал богатый парк. В свое время, когда собор только был возведен, центр Витэя был так густо заселен, что величие Ордалии буквально захлебывалось среди густой поросли многоквартирных домов, из окон которых на узкие улицы то и дело выливались помои и ночные горшки. Георг II, попавший, как говорят, под дождь из помоев, так обозлился, что велел расселить район, снести все дома, расширить соседние улицы, часть земли отдать в ведение Ордалии, а оставшиеся гектары засадить деревьями. Выделенную землю служители собора поторопились отгородить простым забором, который за годы подобрал под ведение собора немало городской территории, и разбили на ней замечательные сады и огороды, питавшие и служителей, и нищих, по праздникам бравших ворота приступом.