— А если вдруг удастся, то как-то передай нам весточку оттуда. Слышишь? Хоть какую-нибудь… вот такеньку… лишь бы мы знали…
— А я же тебе воды не подал перед смертью, — искривился Илько, припав лицом к братной груди.
— Теперь, Василечка, никуда тебя не отпустим, — заплакала Меланя. — Навсегда зостанешься круг нас, будем тебе водичку носить, могилку твою ухаживать…
Ворон достал из кобуры красную китайку и накрыл Коляде глаза.
Забив гвоздями вико, они поставили гроб на лестницу, чтобы удобнее нести. Именно здесь пригодился Дядюра.
— Что там? — спросил Ворон. — Жида завез?
— Завоз. Но Виткуп уже не тот. Просил, чтобы мы его больше не будили по ночам. Говорит, лета уже не те.
— Вот лиса старая. Знает, что днем никто к нему не придет. Еще кого-нибудь по дороге видел?
— Словно везде тихо.
Они подняли лестницу с гробом — Ворон с Дядюрой, почти одинакового роста, встали в голове, Илько с Вовкулакой позади — и двинулись в конец огорода. Впереди ступала Меланя с керосиновым фонарем в руке.
Яма была глубиной три аршина, гроб опустили на верёвках, бросили по горсти земли, и Вовкулака с Дядюрой, поочерёдно беря лопату, засыпали могилу.
— Вот и все, — прошептал Илько. — Ни креста, ни горбушка.
— Вместо креста посадишь калину, — сказал Черный Ворон.
Они выпили, как и годится на поминках, по две рюмки, перекусили салом, сырыми яйцами и квашениной, а потом Илько все-таки уговорил их, разморенных, предремать временану, пока подсушится одежда. На доловке в хижине он раструсил два шара соломы, они заключались там вповалку и тут же провалились в сон. Да как только начало развиваться, их разбудили крики и топот на улице:
— Эй, вихади, вы акружены!
Ворон подскочил к окну, выглянул в щель между занавесками и увидел струйки ружей, вытыкавшихся из-за плетни. Вот такой! Они вскочили в большую беду, чем в сосняке, потому что здесь с ними еще была женщина с двумя мелкими детьми. Или их выследил тот же отряд чоновцев, продал ли Аврум Виткуп, или, может, заприметил кто-то из хуторских соседей и поспешил выслужиться перед коммуной — не было когда о том думать, потому что не успел Ворон отшатнуться од окна, как в раме разлетелась оконная стежка и с противоположной стены посыпался тиньк. Туда вогналось сразу три пули, чудом не сокрушив его безрассудную, твердую, как сказала бы слепая Евдося, голову.
Открылась дверь, и на пороге стал белый призрак. Илько был в полотняных подштаниках, такой же нижней рубашке, и лицо его тоже было белым, как то полотно.
— Ребята, роднесенькие… Не губите… Детей пожалейте.
— Сколько их? — спросил Ворон.
— Двойко.
— Да не детей, москалей!
— Разве я знаю? Слышу только, что со всех сторон обступили. И от огорода, и с улицы. Как ни выйдете, они всех здесь сожгут заживо.
— Выйдем, — сказал Ворон. — Не стони. Дай прикинуть, что и к чему. А ты лезь на печь.
— Какая же печь, когда они дом зажгут? А там дети…
Илько знал, что говорит. Сутень за окном уже зажглась в отсветах пламени — горела уездка, стоявшая ближе к пути.
Лящали испуганные свиньи, кудахкали куры, протяжно ревла корова, и среди того ревыша послышалось жуткое, нутряное ржание лошадей, которых они закрыли на ночь в уездке.
— Сдавайтесь, бандиты! Жизнь мы вам гарантируем! — орало из-за плетни.
На раздумывание не оставалось ни минуты. Ворон перевернулся в нескольких словах с ребятами, после чего они побросали карабины на доловку, револьверы растыкали по карманам так, чтобы были напохваты, каждый имел при себе еще гранату. Дядюра проверил «люйса», попустил-удлинил на нём ремня и поцепил на плечо таким фасоном, что пулемёт спрятался за его широкой спиной.
Подняв руки вверх, они почтением, молбы нехотя, выходили на улицу с напускным повиновением, хотя со стороны казалось, что и в той вайловатой походке больше презрения, чем смирения.
Первым шёл Чёрный Ворон, за ним Вовкулака, затем ещё один бородач — Дядюра.
— Ближе! Падхади ближе! — взывало из-за плетня, перекрикивая рев скота и ржания лошадей. — Но стрелят!
Кровля поветки хохотала огнем, мокрая после дождя солома стреляла снопами искр, густой желтый дым валил во двор.
Лешие не спеша двинулись к пути, расступаясь так, чтобы их всех троих было видно, они шли с поднятыми руками сдаваться, глотая досаду и этот желтый ядучий дым, который еще неизвестно кому был на руку, — какой-нибудь телепень поспешил зажечь ветку для постраха, — и вот тут произошла еще одна неожиданность, за которую Ворон, если бы мог, прямо сейчас пожал бы руку Илькове. Он, этот Илько, все-таки не врал, что имеет в схроне оружье, но кто бы мог подумать, что оно еще и само умеет стрелять.