— А ты не догадываешься? Чтобы похитить и перенести ее на Украину. Мол, только тогда дело нашей государственности будет иметь хорошие последствия. Бедный Ивась. Он и меня агитировал пристать к этому ордену и отправиться на поиски руки.
— А ты?
Ворон положил ложку, зашарудел в кармане, доставая кисет с табаком.
— Куры здесь, — сказала Евдося. — Хочу, чтобы подольше твоим духом в доме пахло.
— А я, — он сложил бумажку желобком и сыпнул в него пучку табака, — я не перечил Ивасеви. Пусть каждый радуется тем, что добавляет ему веры. Не хотел доказывать, что это ерунда, то отказался пристать к их братству по другой причине. Такой, что и говорить стыдно.
— Говори, застенчивый ты мой, — легонько ущипнула его Евдося, вскользнувшись к Ворону самими губами.
— Видишь, Евдосю, братчики ордена поставили перед собой слишком строгие правила: бодрствовать в жидовских избах, не любиться с женщинами, не курить и не пить. Первое — то еще худо-бедно, пусть бы было, а от всего прочего как отказаться живому мужчине?
— Ну, конечно, да еще такому, как ты, — снова кольнула его Евдося.
— А что я? Не такой, как все?
— Нет, ты у нас самый лучший, — сказала она. — Тебе не грех и в жидовской избе переспать, если припечет. Сам же говоришь, что первое куда ни шло…
— Ты на слове меня не лови, — Ворон выдохнула такая струя дыма, что огонёк над каганцем запрыгал и едва не погас.
— Я не ловлю, я знаю, что это скоро будет.
— Где?
— Не знаю, тогда вспомнишь меня. Но ты не доказал об Ивасе. Что он? Покинул все и ушел в Московию?
— Никуда он не пошел. Когда мы брали Черкассы, пушечной стрельной ему оторвало голову и правую руку…
— Матушка родная, — перекрестилась Евдося.
— Вот такой знак. И скажи после этого, что над нами нет высшей силы.
— Этот знак не от Бога.
— Но почему именно голову и правую руку? Почему не левую?
— Об этом судить не нам, — сказала Евдося.
— Может, и так. А про Веремия… то я хотел у тебя спроситься. Ты же, наверное, пробовала что-нибудь разгадать?
— Пробовала, но не получается. Не везде я могу заглянуть. Раз выпадает на жизнь, а раз… Что-то путает карты. Бросала и на зерно — одно и то же. Все здесь покрыто большой тайной.
— Сожаление. Потому что я такое задумал, что мне нужно знать, жив он или нет.
— Что? Может скажешь?
— Не теперь.
— Тогда делай как знаешь. Только дай мне еще раз увидеть тебя на прощание.
Она подошла к Ворону, провела пальцами по его волосам, главе, бровям, вокруг глаз, коснулась пучками уст, бороды.
— Хороший… А как побришься и острижешься, тебя и любка не узнает. Самое время сделать то, что тебе советую. Как мне ни жаль навсегда прощаться с тобой.
Он поцеловал ее руку.
— Спасибо тебе за все, Евдось.
Черный ворон, сидевший в рассосе избитого громом береста, слышал, как скрипнула дверь и на улицу вышел знакомый ему мужчина с чудернацкой шанькой, свисавшей из-за шеи на грудь, но ворон быстро догадался, что то никакой не шанька, а пеленание из большого платка, где лежало, словно в колыбели, ребенок. Следом за ним вышла слепая женщина, и, когда мужчина сел на лошадь, подняла руки ладонями к небу.
Ворону очень кортело приследовать, куда же дальше повезут этого детеныша, но у него уже не было сил на дальнее странствие. К тому же на дворе стояла безлунная ночь, а ворон не был ночной птицей, чтобы в отаку кромешный выбираться бог весть куда. Он и так едва-еле добачал, что оно творится у дома, и, когда всадник растворился во тьме, а женщина опустилась на колени, ворон не мог разобрать, то ли она молится, избивая поклоны, то ли целует след от копыт.
Добропорядочный советский военком, заслужив законный отпуск, ехал с молодой женой и семимесячным угаром в гости к своей любой теще аж в пограничный городок Дунаевцы.
После тяжелых трудов и ранения в схватке с бандой этот комиссар имел право немного передохнуть, а заодно «показать бабушке дорогого внучечка, которого она еще не видела».
В тех далеких Дунаевцах у нас, конечно, не было никаких родственников, зато справка Матусовской волости устойничала обратное.
Помимо этой бумаги, у меня было еще несколько документов, один из которых удостоверял: