Неожиданно на чердаке поветки так грянуло, что вехтые пламени полетели во все стороны, как будто пушечная стрельна влупила в кровлю; москали поприпадали ниц к земле, и никто ещё не успел прийти в себя, как вслед за тем взрывом тарахнуло ещё раз, затем начало гримотать сплошной очередью. С кровли полетели осколки, запахкали пули, и вот тогда уже всякий догадался, что на чердаке спрятан немалый запас гранат и патронов, которые от огня начали взрываться. Да пока москали подняли головы, Дядюра уже сыпонил по ним с «люйса».
— На коней! — закричал он, хотя видел, как Ворон с Вовкулакой метнулись к уездке, а он, Дядюра, так и стоял в наводнение рост перед вражеской лавой и строчил, строчил, строчил из пулемёта, держа его на уровне пояса. — На лошадей! — окликнул ещё раз Дядюра, хотя хорошо видел, как Ворон, а за ним Вовкулака выскочили на лошадей, и слышал, как атаман крикнул ему «За мной!» — но в Дядюру вселился какой-то весёлый бес, который сдвинул указательного пальца на спусковой скобе и не дал его разомкнуть даже тогда, когда пуля попала Дядюре в грудь. От толчка он заточился, попятился в дом, а когда уперся плечами в стену, то исподволь сполз по ней вниз, но не упал, нет, Дядюра не упал, а сел под стеной, словно сидя ему удобнее было стрелять, потому что он еще до сих пор сжимал перед собой «люйса».
«Тух… тух… тух… тух…» — чемраз тише озывалось его сердце, да Дядюри казалось, что то он слышит стук копыт Мудея и Таси, — Ворона и Вовкулаку уже не сдогнать. А ему, Дядюри, на этот раз с ними не по пути. На этот раз ему в другую сторону…
Они еще долго по нему стреляли, думая, что бородач присел у дома заменить кружок на пулемете, и так изрешетили мертвого, что, когда подошли, не увидели на Дядюре лица.
— Да, ребятки, разделали жет вы ево.
— Дак ить вон мог всех перекасите. Сидит и не падает, змей.
Который из чоновцев хотел было забрать пулемёта, взял его обруч за тулупа, да враз отшатнулся — ему показалось, что гайдамака жив. Дядюра не отпускал «люйса» с рук. Пальцы так свело, что нужно было разгибать по одному.
— Нутром чувствую, что эта главарь. Веди сюда хозяина.
Привели Илька. Он так и был в нижнем. Стоял белый, как призрак. Даже глаза его были пусты.
— Кто этот бандит?
Илько смотрел невидящими глазами и молчал.
— Немой, что ли? Чево притваряешься, морда петлюровская? Всё равно нё уйдёш от приказания. Гавари!
Илько пошевелил белыми губами.
— Ну?! Кто вон?
— Чёрный Ворон…
Когда на ночь постучали в дверь, Евдося открыла, не спрашивая, кто там, и впустила в дом Чёрного Ворона.
— Уже? — спросила она.
Ворон сел на скамейку, ближе к божнице, где из лампадки падал тусклый свет, и посмотрел на кровать, в которой прошлой осенью, ровно год назад, он одлеживался целый месяц, а теперь здесь спал Ярко — не в печатке, а по-взрослому покрыт шерстяным рядном.
— Как он?
— Нивроку, растет.
— Я знал, что у тебя ему будет лучше всего, — сказал Ворон. — Но должен отвезти его еще дальше.
— Зачем? — она ждала, что Ворон скажет это, но не думала, что так скоро.
— Надо, Евдось. Такое время.
— Такой. Пора тебе и о себе подумать.
— А что тут думать?
— Голы бороду и прячься чемдали между чужих. Давно говорила тебе, что не будет путья из воячества вашего.
— И ты уже знаешь… Беда, Евдось. Беда, еще и большая.
— Беда веса не имеет. А спасаться надо. Должен позаботиться о себе.
— Взавтра, — сказал он. — Взавтра я сголю бороду.
— Действительно? — Евдося сперва молбы и обрадовалась, да потом еще большее сожаление подступил к сердцу. — Это я уже больше тебя не увижу?
— Ну, чего же… — как-то неверное произнёс Ворон.
— Переночуешь в меня?
— Нет. Посижу, пока соберешь ребенка.
— Хоть подужинай.
Евдося засветила на столе каганец, насыпала ему миску теплого кулеша, села на скамейке и, пока он ел, всей собой смотрела на Ворона.
— А про Веремия больше ничего не слышал? — спросила она.
— Ничего. Сами только выдумки. Свитяга порождает легенды, а отчаяние — ересь.
— Так всегда велось в мире.
— Был когда-то в моем отряде один тихий паренек, не из здешних, бурлака. Ивасем звался. Пока воюем, он еще ничего, а как наступает затишье, ему словно поделано. Впадает в такую нуду, хотя выбрось мужа, лишь бы на других не перешла та болезнь. Молчит, молчит, да как начнет говорить, так только об одном — об ордене руки Ивана Крестителя. Он говорил, что относится к тайному ордену рыцарей руки святого Иоанна.
— А это что такое? — не второпала Евдося.
— Ну, такое сокровенное братство, имеющее общую, скрытую от людей цель. Его братчики считают, что Иоанну Предтече женили в тюрьме не только голову, но и правую руку. Да самое интересное то, что через много лет эта рука каким-то образом попала в москали, и они хранят ее мощи где-то на территории Пскова или Новгорода. Именно поэтому кацапы построили такое крепкое государство.
— Сон рябой кобылы, — сказала Евдося.
— Да уже же. Однако рыцари ордена взяли себе цель отыскать руку Ивана Крестителя.
— Для чего?