Либо он убедил себя, что в этом лесочке никакого лешего нет, либо ему страх как закортело иметь на груди орден Красного знамени, но он вдруг вздыбил своего белого, как молоко, скакуна и, завопив «За умной, в атаку — впорёд!» — галопом бросился к сосняку. «У-р-р-ра!» — «чопы» метнулись за ним, да куда им было до своего командира! Он ровно держался в седле, плавно взбирался и опускался в такт с прыжками лошади, и Ворон, восхитившись кавалеристом, подпустил его даже немножко поближе, чем годилось, а тогда влепил ему пулю как раз в то место, на котором носят орден Красного знамени.
Ещё пять выстрелов и короткая очередь из «люйса» сбили двух всадников на землю, один полетел сторчма вместе с лошадью, а остальные повернули назад. Ворон подал сигнал не стрелять. Лешие взбодрились, они не надеялись, что первый приступ одибьют завыигрышки. Правда, москали, отступив, сбились воедино и советовали новый совет, как их выкурить из леска. И все-таки до чего-то досоветовались, потому что вскоре вновь рассыпались по полю, а двое их вестовых подались в разных направлениях — один к продотрядовцам, а второй к милиционерам и самоохране, которая и по сей день нагад смалила по сосняку.
Приближался вечер, слякотная сутень густела, хорошо было видно лишь белого коня, неприкаянно бродившего по полю.
— Еще немного — и будем прорываться, — сказал Ворон. — Мушки в прицеле почти не видно.
Но враг оправился и двинул на них зусибич слепицей. Видно, поступил приказ прекратить игру в цюцю-бабы и уничтожить банду в сосняке.
Они ждали нового нападения чоновцев, как вдруг выстрелы, глухо разлегавшиеся по ту сторону леска, стали более лункими. Ворон понял, что они уже бахкают в сосняке, и ему показалось, что он различает выстрелы своих парней, которые бодрствуют тыл. Он услышал это корнями своих волос и еще не успел отдать приказ, как прилетел Бегу и сказал, что милиция, продотрядовцы и даже иудино воинство подвинули в сосняк. Сутяга и Вьюн там отстреливаются, но эту потолочь не спинить.
— Мы их штук пять положили, а они лезут и лезут, — Бегу вытер смокревший от пота и дождя лоб. — Ну, я побежал?
— Клыч ребят сюда! — приказал Ворон. — Козубе, иди с ним и немедленно возвращайтесь. Будем прорываться.
У них еще было немного времени. Сборное воячество сунуло в их сторону, но очень медленно. Одно, что молодой сосняк был густой, а второе — никто не спешил нарваться на пулю. Тем временем казаки собрались в группу, Ворон дал команду «На лошадей!»
Сумерки взялись той серой мелой, когда стрельба через прицел уже невозможна. Видимо, это обнадежило и чоновцев, потому что они снова бросились на штурм соснового лесочка, да натолкнулись на такую неожиданность, от которой прочь отетерили. Вместо того, чтобы отстреливаться, лешие неожиданно выскочили им навстречу верхом на лошадях, и там, где пуля была слепой, зрячей оказалась сабля.
Ошеломлённые москали сипонули врассыпную и так быстро рассеялись, что Ворон успел расколоть всего оставь одного черепа.
Зато путь в Графский лес открылся. Лишь позади, где они только что стояли, теперь вынырнула вся ота разномастная рать и подняла вдогонку такую стрельбу, что пламя, которое вырывалось из цевок ружей, освещало темную стену соснового леса.
— Ребята, домой!! — закричал во весь голос Ворон, и радость заклекотела в его горле. — Домой, чертовы дети!
Вот это его такое домашнее, аж родное, «домой» смыслил даже Мудей, который моментально проникся настроением всадника и, раздувая ноздри, рассекал по туловищу темную слякоть. Он поворачивал набок голову, чтобы лучше видеть, что там впереди, и в то же время — что позади (так природа поставила глаза коню), а Ворон, припав грудью вплоть до гривы, боковым зрением примечал, как его парни, каждый на свой фасон, гонят чемдуж в лес. Один взял почему-то резко вправо, туда, где до сих пор стояла брошенная валка подвод, и Ворон даже во тьме распознал низенького, а однако очень прыткого кузнечика, триста раз выносившего Ходю из беды.
Справа от Ворона летел Вовкулака (он всегда держался возле атамана), его казнь кобыла Тася, хоть была норовистой «девкой», слышала Мудея на обоняние за версту. По левую руку, но уже позади, подгонял своего буланого Коляда, а тот все отставал, словно погубил подковы. Ворон нет-нет да и оглядывался на Коляду: не нравился ему этот казак сегодня — ещё с тех пор, как начал себя винить, что не туда их повёл, а потом повесил кирпу, поддался лихой воле. Она, эта посторонняя воля, только и подстерегает мужчину, чтобы в минуту слабости расположить его на свою сторону.
Атаман еще повел глазом, кто там и где из его казаков, но никого уже не увидел. По-осеннему внезапно налегла ночь, накрыла Захарка Момота, Сутягу, Дядюру, спрятала Вьюна, Бижу, Козуба.
А туда дальше, позади, ярко вспыхивали ружейные выпали дружного воинства, продолжавшего погоню.