Коляда отставал. Опасность, считай, миновала, мог бы наконец прийти в себя, но злая воля, поймав мужа на слабине, придралась, как репейник. Зная, что это такое, Ворон всё время держал Коляду в поле зрения и сейчас прижишил Мудея, чтобы пропустить его вперёд, но Коляда вдруг промахнулся, поклонился набок, а потом рухнул на землю.
Через мгновение Ворон был около него, соскочил с коня.
— Что тебе?
— В живот… — простогнал Коляда.
Ворон понял, что пуля попала в него не сейчас, — если рана была спереди, то получается, Коляду поцелили еще тогда, как они пошли на прорыв, но он из последних сил держался в седле.
Ворон хотел взять его на руки, та, заметив над собой Вовкулаку, выскочил на коня.
— Подай…
Вурдалака осторожно взял Коляду и высадил его впереди Ворона.
Выстрелы преследователей не утихали, но это уже было ловление ветра. Ворон, придерживая Коляду, въехал в Графский лес, а за ним и в Вовкулак. Неведь-откуда вродился здесь третий всадник и попёр, как немой, прямо на них. Вурдалака едва не бабахнул в него, вдруг услышал знакомый голос: Происшествия: Lenta.ru.
— Зевак слепы! Свои.
Это был Дядюра. Из-за высокой папахи и длинной бороды его голова казалась больше, чем у лошади.
— Я кому велел чухрать домой? — спросил Ворон.
— Пулеметчик должен быть в хвосте, — проворчала «кобылья голова». — Сильно его задело?
— Положите… — застонал Коляда. — Положите меня на землю. Печет…
Вурдалака с Дядюрой спешились, помаленьку взяли Коляду и положили на землю, покрытую опавшими листьями. Ворон также спрыгнул с лошади, опустился на одно колено у раненого.
— Потерпи, брат, здесь ни черта не видно. А ну присветите спичкой. — Он начал было расстегивать на Коляде чумарку, но тот попросил:
— Не надо. Покиньте меня здесь, а сами… Вороне, ты знаешь, где на хуторе живет мой брат. Пусть кто-нибудь перескажет Илькове, он меня заберет.
Ворон почувствовал, что его пальцы слиплись от крови.
— Мы тебя отвезем к брату, — сказал он.
— Нет. Накройте меня ветвями и уезжайте. К утру меня Илько заберет.
— Я сам отвезу тебя на хутор.
— Не надо, болит… Передай Илькове… — Коляда уронил голову набок.
Ворон не знал, что делать. Ждал, что, может, кто-то из ребят подскажет, но молчали и они, потому что какой здесь мог быть совет? Везти Коляду на лошади — вытрясешь из него последние силы. Перевести брату — а чем тот Илько поможет? Разве похоронит… Нужен был врач.
Ворон пошел на отчаянный шаг: Дядюра поедет в Лебедин и привезет на хутор врача, а они с Вовкулакой сделают из ветвицы носилки и донесут туда Коляду на руках. До хутора здесь две версты. Ночь им поможет.
Они саблями вырубили две грубые дрючины, наготовили паличья на перекладины, достали веревки, которые всегда имели в седельных саквах, и взладили носилки. Положив на них без сознания Коляду, двинулись по лесу на хутор Буда, а Мудей с Тасей сами пошли вслед за ними. Там, на опушке леса, стрельба утихла, разномастное воячество, либонь, разбрелось, а может быть, кое-кто еще шатался по полю, ища убитых и раненых леших.
— Покиньте меня… — снова застонал Коляда.
— Ты мне здесь не командуй, — сказал Ворон, ободренный тем, что Коляда подал голос. — Пока я здесь за главного.
— Покиньте… Я умираю.
— Я запрещаю тебе умирать. Это легче всего. А на чёрт ты нам показался мёртвый, а? Ты у нас задал вопрос?
— Э, ты у нас спросил? — добросил и себе Вовкулака.
— А ты молчи, потому что это тебя тоже касается. Он мне знак с того света подаст. Умный какой нашелся…
— Вот увидишь, — огрызнулся Вовкулака.
Старший брат Коляды встретил их по-божески. Он, этот Илько, тоже немного понюхал пороху еще в отряде атамана Яблоньки, а потом, когда атаман погиб, тихонько осел на хуторе Буда, скрыв свой грешок от новой власти. За нэпу расхаживался на всю губу — на его подворье была и рига, и уездка, и загонка для скота, и даже копанка с карасями. Но Илько не раз говорил брату, что плюнул бы на все это добро и пошел бы в лес, если бы же была хоть крупица надежды на ту свободную Встрану, а то же нет — уже и слепому видно, чье тут вертится, а чье мелется. Если бы же хоть не дети, чесал затылок Илько, если бы не два его пуцверинка, то он еще показал бы свое «ого-го». Достал бы из схрона не только куцопала.
Когда постучали в его окно, Илько открыл сразу, хотя эти ночные гости теперь никого не радовали. А услышав, что произошло, заохал, засуетился и, широко приоткрыв дверь, сказал, чтобы занесли брата в дом. Пока засветил гасничку, где-то ед печи вынырнула его испуганная женщина Меланя.
— Ой Божечку…
Они положили Коляду на кровать, Ворон расстегнул на ней чумарку, задёр окровавленную (хотя выкрутить) рубашку. С левой стороны в животе ожесточилась темная дырочка от пули.
— Я знал, что этим все кончится, — сказал Илько.
— Что — все? — резко спросил Ворон.
— Все, — повторил Илько, и его худощавое, острое, как у брата, лицо жалостно поморщилось.
— Вместо того чтобы нюнять принеси перваку и длинный кусок полотна.
Илько беспомощно заклепал в Мелани, та выскочила в хижину[46], быстро нашла слоик первака, затем достала из сундука вышитого крестиком полотенца.