Вообще за время этого путешествия я открыл в наших сельских людях одну интересную черту, которая, на первый взгляд, вызывает восхищение, а со второй стороны, представляется мне сомнительной. Это — какая-то аж чрезмерная благость, бесхитростная и безоглядная, отё предотвращение перед гостем, даже если этот гость случайный и ещё неизвестно, с чем к тебе пришёл. Мне, твердоголовому, было обидно от того, что эти милые степенные люди так угодливо принимают семейство красного военкома, готовят ужин, греют для купели воду, уводят для ночлега горницу. Они оба вместе замахали на меня руками, когда я хотел дать им немного денег, а на рассвете, рядя нас, хозяйка еще и дала на дорогу «мони» для мальчика.
— Видела такую благость? — сказал я, когда мы выехали за деревню. — Готовы сами уйти из избы, лишь бы угодить соввласти.
— При чем здесь власть? — оспорила Тина. — Люди живут христианским обычаем. Чего ты от них хочешь?
— Эта доброта и доверчивость потеряли наш край. Тоже мне, христианский обычай…
— Ты что, язычник?
— Бог один. Но я не знаю книги, кровавее Библии.
— То есть? — почти с упреком вернулся ко мне полосовую шляпку.
— Там каждая страница залита кровью, которой впивается и никак не напьется Иегова. Их бог даже египетские реки превращает в кровь. Давид убивает родного сына Урию, Соломон прямо в скинии убивает своего честного сына-воина Иоава… Где ещё так воспета Молоха?
— То Ветхий Завет, — объяснила мне учительница-аристократка Тина.
— Завет кровожадных инстинктов?
— Хай да. Но при чем тут христианство?
— До того! — я сердито дернул за вожжи и причмокнул на лошадей.
— Не злись. Разве лучше было бы, если бы они не пустили нас в дом?
— Лучшее.
— А мне так сладко спалось около тебя…
— Прости. Я же не о том, моя птичка.
Прошлой ночью Тина заснула, положив голову на мое плечо.
Я слушал, как она дышит, голубил ее волосы и хотел, чтобы эта ночь никогда не кончалась.
Действительно, чего злиться?
Подъезжая к вечеру к Гайсину, я решил подкатить прямо к здешнему военкомату, лишь бы мне подсобили с ночевкой. Порой безопаснее идти напролом и требовать официального содействия, чем в одиночку искать ночлег, привлекая излишнее внимание. Так что, расспросив в людей, где военный комиссариат, я подъехал к кирпичному зданию, выкрашенному в красно-рыжий цвет.
— Все на месте? — спросил у часового на крыльце.
— А кто вам нужен?
— Комиссар, поразительно не понятно?
— Третий кабинет дело!
Я прошел по коридору, открыл третью дверь и, не обращая внимания на дежурного в прихожей, без объяснений пожаловал своему «коллеги».
И вот тут, по правде сказать, я растерялся.
Он сидел за столом и смотрел на меня.
Я стоял у двери и смотрел на него.
Мы молча узнавали друг друга, молча удивлялись этой неожиданной встрече, ожидая, кто обозвется первым.
— Ты?.. — он встал из-за стола.
— Да, товарещ Калюжный. Очень рад нашей встречье.
— Я тоже… Но… ведь ты…
Бывший штабной поручик Афанасий Карпович Калюжный, он же Фаня-Панас, растерялся не меньше меня, потому что, кроме нашей встречи в Умани, не мог не вспомнить, как заскочил меня, «бандита», в родительской избе и, спасибо ему, все-таки выручил. Теперь он стоял озадаченный, пытаясь угадать, или перед ним и правда красный комиссар, или переодетый гайдамака, пришедший вытрясти из него душу.
— А что я? Жизнь меняеться. Я, между прочим, твой должник.
Мы понемногу разговорились, а когда Калюжный узнал, в каком деле я к нему зашел, то и вовсе ожил.
— Никуда я тебя не отпущу! Пеночуешь в мэня.
Он не спросил у меня документов, потому что, наверное, о кое-чем догадывался. В конце концов, Калюжный был не первый среди советских служащих, кто нам сочувствовал. Ему снова зацепило, когда я сказал, что моя жена, которая зосталась на телеге с ребенком, — это его давняя знакомая учительница, работавшая в уманском дивизионном штабе.
— Неужели Тина?! — от волнения Калюжный заговорил по-украински.
— А кто ж ище?
— Действительно… Была ещё Манюня. Но она… со мной.
— Ты женился на Манюне?
— Гайсин от Умани недалеко, — печально улыбнулся Калюжный. — Поехал и забрал. Так что сегодня гуляем!
Надо ли говорить, как с радостью встретила нас Манюня? Не знала, за что хвататься. Молодчинка! Она все-таки вымуштровала своего шулявского Фаню на Панаса — дома они говорили на родном языке. У Калюжного это получалось гораздо лучше, чем тогда, в Умани, во время нашей первой встречи. Хотя здесь могла быть заслуга не только Манюней — вскоре я узнал о гайсинском военкоме такое, что значительно преподнесло его в моих глазах.
Догадываясь, что я не тот, за кого себя выдаю, Калюжный после рюмки развязал языка.
Когда Манюня с Тиной, усыпив Ярка, шушукались в соседней комнате, он предложил выпить ещё и ещё, как будто набирался храбрости. Самогон был крепок, но долго его не брал. В конце концов Калюжный с трудом взглянул на меня исподлобья.
— Вот ты считаешь меня перебежчиком, что пошел служить к большевикам. Презираешь, порицаешь…
Я сделал удивленное лицо, но он только хмыкнул, мол, не перечь, я знаю, о чем говорю. И спросил: