— А ты знаешь, сколько наших ушло к красным после того, как Петлюра расстрелял полковника Болбочана? Ќ нет? Так вот-бо. Ты не думай, я тогда из Умани попался в Первую запорожскую дивизию Петра Болбочана. Это был настоящий вояка — всегда шел в первой скамье. Это тебе не Петлюра, который за всю свою жизнь не убил ни одного врага, даже не стрельнул в его сторону…
— У Главного атамана другие задачи, — сказал я.
— Верно, — Калюжный долил себе в рюмку и, уже не приглашая меня, выпил до дна. — У них там в правительстве и штабах у всех были другие задания. Потому что там собрались польские подпанки, австрийские фендрики резервы, карьеристы и авантурщики… Без специальности и царя в голове. Только и смотрели, чтобы их порой кто-то не подсидел. А тут появляется Болбочан, который без их помощи расчищает от москальные пол-Украины, Крым и… заживает славы и любви среди вояк. В восемнадцатом году никто не пользовался таким авторитетом, как Болбочан. Да вот в январе девятнадцатого Волоха по велению Петлюры арестовывает полковника. Несколько месяцев его держат под стражей и доводят до безумия…
Калюжный снова налил себе и посмотрел на меня мутными глазами.
— Потом его все-таки освободили и в начале лета Болбочан уже брался в военное дело. Все знавшие полковника пытались подступиться поближе к нему, каждый хотел попасть под его крыло: ну, мол, теперь начнётся. Но это вызвало у Петлюры чёрную зависть, ревность… Запомни! — повысил голос Калюжный, и я увидел, как в его мутных глазах затвердевают зрачки. — Как раз тогда поступил приказ уничтожить Болбочана. За непослушание перед вышестоящим командованием. Чей приказ? Ты не знаешь?
Я пожал плечами: нет, не знаю.
— Распорядился тот, кто завидовал и убирал конкурентов на будущее.
— Без суда? — спросил я.
— Ну, суд был, — криво улыбнулся Калюжный. — Из галицких желниров. Но что это меняет? Послушай сюда. Произошло это на станции Балин, под Каменцем. Болбочана держали в вагончике… Среди ночи его разбудили и повели на пустырь, где уже была выкопана яма. Четой, имевшей приказ расстрелять Болбочана, командовал сам начальник контрразведки Чеботарев. Слышал о таком? Главный петлюровский чекист. И в той чте был я… На дворе июнь, а меня пробирал такой холод, что я чокотал зубами. Мы, вояки, прятали друг от друга глаза, и команду Чеботарева все построили ружья. Я слышал, как усыхает мой палец на спусковой скобе. Болбочан стоял босой, в брюках, в белой рубашке и улыбался к нам какой-то несегосветной улыбкой. Чеботарев подал команду «Огонь!», но ни один из нас не выстрелил. «Спасибо, ребята», — тихо молвил полковник. Он все еще не верил, что его расстреляют. Да Чеботарев повторил команду. Мы снова построили ружья, которые на этот раз гахнули, но Болбочан не упал. Все пули прошли мимо, потому что мы хотели перехитрить друг друга, никто не хотел убивать Болбочана. А он стоял и усмехался… Тогда разъярённый Чеботарев позвал другую чоту, а нам сказал: смотрите, трусы, как надо выполнять приказы. Ударили ружья, однако полковник даже не дрогнул. Только улыбался. Чеботарев не выдержал, подбежал и выстрелил из бравнинга. Болбочан упал, из его груди вырвался стон, такое, знаешь, протяжное «о-о-ох». Чеботарев подскочил к полумертвому полковнику и стал гатить его ногами, стрелял и снова бил носаками сапог. А тогда столкнул тело в яму…
Калюжный, обхватив руками голову, исцепил зубы. Помолчал, потом сказал:
— А на следующий день я уже был у большевиков. Не хотелось жедать, пока спросят, чего отказался выполнять приказ. Пристал в первый попавшийся красный полк. Тогда, в девятнадцатом, это было просто, никто не спрашивал где ты гулял раньше.
Он поднял рюмку и, не поднимая глаз, снова выпил.
— И знаешь, что самое страшное? — сбросил ураз головой. — То, что я ни за чем не жалею. Уже тогда было видно, что с такими поводырями нам победы не видеть. После ареста Болбочана и атаман Григорьев перешёл к большевикам. Я еще тогда понял, что этому государству хана. В этом государстве…
— Никогда не говори: в этом государстве, — перебил я его. — Так всегда говорили те, для кого она чужая. Говори: наша.
— Наша? — выпучил на меня глаза Калюжный. — А где же она, да наше государство? Ее нет.
— Есть она, — сказал я.
— Где? Покажи!
— В лесу. Там советских властей нет. Там действуют законы УНР.
— Ну, разве что… А я не хочу сидеть в лесу, — сказал Калюжный. — Не хочу мерзнуть и ждать, пока меня оттуда выкурят. Лучше я буду сидеть в тепле и лупить шкуру из того быдла, что не присоединилось к нам, когда было надо. И тебе то советую. Слышишь? Лупить шкуру из тех разжиревших на непе селюков, которые готовы сегодня тебя продать.
— Это все равно, что наказывать детей, которые не знают, что они коят.
— Знают! Они только придуриваются, что не знают ничего. А когда выставят цену за твою голову, эти простачки быстро смыкитят, что им делать. Друг друга побегут…
— Ты ищешь себе оправдание? — спросил я.
— Перед кем? — насторожился Калюжный.
— Перед собой.