— Не надо мне никакого оправдания. Я и сегодня согласен сидеть в лесу, но так, чтобы все вместе. Вместе с отими хитрыми селюками и с теми верховодами, что управляют из Тарнова. Они по заграничным отелям девок лапают, а ты корми вшей, каждый день смотри в глаза смерти и жди, пока они выплодят очередной универсал! Нет, с меня достаточно их универсалов! Лучше я буду спать возле теплой цицы, а там оно еще покажет, кто больше сделал для неньки. Там видно будет!
Калюжный потянулся к рюмке, да пораз передумал и с трудом поднялся из-за стола.
— Пора спат, я тебя забалал. А ты все молчишь, — он трезво посмотрел на меня. — И правильно делаешь.
Гоп-а! Вот они, дорогие мои, вышли, наконец, навстречу, потому что я уже стал потерепать, что здешние леса и правда необитаемы. Это произошло на четвертый день нашего путешествия, когда мы доезжали до Копайгорода.
Перед тем еще переехали дотла выжженная деревня, в которой здесь и там стримели обгоревшие комыны, чернели обугленные лежаки — жуткие призраки бывших осель. Это был почерк ордынцев, типичный знак их мести за неповиновение. Местные большевистские вылупки как ни порывались к террору, но деревень не выжигали. Довкола стоял дух мертвой пустоши, не слышно было даже собак, да вот возле одного бурдея мы увидели старичка с малолетним мальчиком.
— Здоровые были, дедушка! — я потащил за вожжи, спиняя лошадей. — Что это за пожар такой страшный прокатился по вашей деревне?
Старик посмотрел на меня с упреком и недоверием.
— Разве вы не слышали, начальник? Детки, сироты наши, что отцы их выстрелены, голодные пекли картошку в костре да и зажгли деревню. — Он обнял мальчишку за плечи и прихлопнул к себе. — Детки, начальнику…
Именно горе шутило устами старика, который перед красным начальником не посмел назвать зачинщиков беды.
Тина достала из сумки хлебину, кусок сала и протянула малому. Он спрятался за деда.
— Бери, не стесняйся.
— Пусть лучше я возьму, дочь, — сказал старичок. — Не надо ему приучаться к подаянию.
С тяжелым сердцем мы двинулись дальше, а старик еще долго стоял на пути, глядя нам вслед. Одной рукой он приделывал к себе мальчишку, а второй прижимал к груди хлебину.
За деревней взбирался смешанный лес, который хватал за глаза горячими красками осени. Только кое-где еще просматривала дубовая прозелень, а то все ряхтело воском и золотом, красно горели яворы вперемешку с лиловыми облачками дикого хмеля, край дороги синели чагари доспелого терна. Да мы еще не успели полюбоваться тем разноцветьем, как — гоп-а! — наперерез выгулькнуло три всадника, трое братьев-партизанов, а ты, чудный мужск, сокрушался, что они перевелись в оцих краях. Теперь вот имеешь, объясни им, что ты не гаспид рогатый. Но ведь молодцы, наскакивают тройками, будто у них тут за атамана Ларион Загородний, который часто делил свой отряд на тройки, потому что именно так удобнее всего маневрировать и нападать врасплох на советских активистов и прочую большевистскую мерзость, прежде всего ту, которая осмеливается пожимать своего паскудного носа в лес, как вот этот твердоголовый военком Иван Степанович Семенов. Тпр-р-р-у, приехали.
Ах, молодцы! Один из них встал перед нашими лошадьми — дальше ни руш, а двое моментально оказались по обе стороны повозки, настолько, чертёнки, определённые себя, что даже не взяли меня на прицел — видели хорошо, что я не дернулся к кобуре. Подъехавший вправо был самый настоящий викинг — рыжая, как огонь, борода, как будто тоже подожженная осенней, такая же рыжая шапка с черным шликом и укороченная выше колен шинеля (чтобы не путаться в полах). На правом рукаве я увидел старшинский знак нашей армии — квадрат из синего сукна накос пересекала желтая ленточка, посередине блистал вышитый сухослеткой герб-трезубец и — три заглавные буквы «У. Ќ. Р.». Но сильнее всего поражали глаза этого викинга-волыняки — таких густо-синих глаз я еще не видел. Да вместо того, чтобы улыбнуться дружески, они смотрели на меня злорадно (браво, атаман, браво!) и даже глумливо (дай я тебя обниму, господин-брат!).
— Куда, с чем и по что? — спросил волыняка. — Разве ты не читал моего объявления, что атаман Сорвиголова вернулся из отпуска и приступил к своим обязанностям?
— Нет, не читал. Потому что еду издалека.
— А то видел? — показал он нагайкой в сторону сожженной деревни.
— Видал.
— И что бы ты на моем месте сделал после этого с красным комиссаром?
— Убил бы. Но я не красный комиссар. Я такой же, как и ты, господин атаман. Разве тебе никогда не приходилось переодеваться в их кусок?
Злорадство в его синих глазах притухло, вместо этого он посмотрел на меня с подозрением.
— Что не москаль — вижу, а кому служишь — не знаю. Чем докажешь, что ты наш, а не их?
— Только одним: если ты меня убьешь, я отнесусь к этому с пониманием. Как на то пошло, ты будешь не первым, кому пришлось стрелять в своих.
— А вы приглянитесь хорошо! — вмешалась в наш разговор Тина. — Разве же не видно, что он только что сбрил бороду?
Она у него была длиннее, чем ваша. Я, правда, немного затеняла ему щеки.