Он немножко растерялся, ведь не требовал у меня никаких документов, да все-таки вынужден был взять бумагу и тем самым поддаться моей воле. Горластый притих и, наморщив под кожаным козырьком лоб, уставился в вид матусовского военкома Семенова. Он ворошил губами, натужно сводил воедино брови, и мне показалось, что бедняга не умеет читать, он только приглядывается к печати. В этом иродовом войске часто выбивались вверх неграмотные упорцы, бравшие своё не кебетой, а глоткой. Но этот все-таки смыслил немного и читать, потому что вдруг спросил:
— А гдзё жёт рёбёнок?
— Напрятался, — сказал я, показывая глазами на Ярков пеленание.
Он все-таки не выдержал, отклонил рожок одеяла, и тут наше тихое, наше золотое детка чуть ли не в первый раз за всю дорогу заплакало.
— Виноват! — прихвостка быстренько прикрыл Ярковое личико одеялом, однако тот раскричался ещё сильнее.
— Ну вы и впрямь как ни руской! — сердито сказала Тина и, мелькнув в воздухе ножками, обтянутыми черными гарусовыми чулками, опрокинула их из крестцовки в телегу. Взяв Ярка на руки, она убаюкала его с такой нежностью, что у меня сжалось сердце.
— Т-ш-ш-ш…
— Езжайтье, в седьмой раз в аккуратности, — сказал иродов лакыза, отдавая документ.
Я все-таки правильно предсказал, что хоть какие-то хлопоты с малышкой в далекой и опасной дороге, но и помощи, смотри, от него еще больше. И теперь, когда Ярко вновь нас выручил, мне даже стало совестно, что я молбы умышленно взял этого ребенка ради собственной выгоды, воспользовался из беспомощности сироты-младенца, чтобы доточить себе пусть крошку, но сбывшейся жизни, пусть не своего — одолженного, но тем не менее сущего в живой любви и правде. А что, если Веремий жив, — порой подкрадывалась незваная думочка, — а что, если он вдруг явится и бросится искать своего сына?.. Дай Бог, говорил я себе, дай Бог, лишь бы он был жив, лишь бы он искал своего детеныша, потому что там, куда я его отвезу, и куда больше надежды на спасение и на встречу отца с сыном. А со второй стороны подступало острое сомнение, так ли я поступаю с Тиной, которой, что ни говори, накинул чужое дитя, связал Тину ее же собственной совестью, не оставляя для нее самой никакого выбора, зря что делал то с самой искренней верой в добро и спасение.
Вот такая получалась история с этим золотым ребенком, которого не сумело схватить иродовое войско и которого я должен был везти в чужой край.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Тина, когда мы выехали за деревню.
Она положила Ярка на телегу и снова опустила ноги на крестцовку.
— О чем, моя птичка?
— О том, что мы с тобой, словно Иосиф с Марией и дитятком, убегаем от Ирода в Египет.
— Ты моя радость, — сказал я и, приклонив ее к себе, поцеловал в просветленные глаза. — Я люблю тебя.
— Как? Скажи, как ты меня любишь?
— Если ты читаешь мои мысли, то знаешь.
— Нет, я хочу услышать. Пожалусйста. Как ты меня любишь?
— Смертельно.
— Как это?
— Да, что могу задохнуться от счастья.
— Не бренькай.
— Чего бы я тебе врал?
Немного помолчав, она сказала:
— Не мучай себя. Ты все делаешь правильно.
Я посмотрел на нее с тамованным удивлением. Тина все-таки читала мои мысли.
— Ты даже не представляешь, как все мудро. И какая я благодарна тебе.
— Действительно? Ты ни за чем не жалеешь?
— Нет капельки, — сказала она. — Если все получится так, как ты задумал, это будет невероятное чудо. А у нас все получится, правда ведь?
— Верно, — сказал я. — Мы уже сделали много.
— Об одном еще хочу тебя попросить.
— Что именно?
— Когда ты нас найдешь… Ну, потом, когда вернешься после всего и найдешь нас в чужом крае, то не оставляй меня больше ни на один день, хорошо?
— Конечно. Почему бы я тебя оставлял?
— Ну, всякие дела бывают. Но ты меня не бросай так надолго, потому что я больше не выдержу. Я вмру без тебя.
— Дурочка. Не загадывай плохого.
— Тогда давай умреем о хорошем. Расскажи, как мы будем с тобой жить.
— И хорошего я тоже давно себе не загадываю, — сказал я. — Судьба лукава к нам. Хотя бы не потерять того, что есть.
— А что у тебя есть?
— Ты, моя птичка.
— Не только. Знаешь, во мне постоянно живет одно ощущение, о котором я стесняюсь тебе сказать.
— Напрасно. Какой между нами может быть стыд?
— Мне кажется, что этого ребенка родила я.
— Это же хорошо, — сказал я. — Ты будешь настоящей мамочкой.
— Нет, даже не кажется, а… я же говорю, такое ощущение во мне живет. Что я родила этого ребенка от тебя. Что Бог послал нам ее не случайно. Здесь есть какое-то знамение.
— Конечно, — сказал я. — Ничего в этом мире не бывает случайного.
Нет, не бывает, я знаю: каждая карта ложится в масть или не в масть только по промыслу Божию, иначе как могла знать слепая Евдося, под какой крышей мне придется ночевать вопреки правилам, что их постановили себе рыцари ордена руки святого Иоанна?