Но обо всем по порядку. В городок Дунаевцы мы приехали к вечеру и быстро нашли вблизи церкви дом тамошнего священника, к которому имели поручательное письмо от отца Алексея Ставинского. Православный батюшка Тимофей — с реденькой бородкой и водяными очками — внимательно перечитал то послание, в котором было казано о благочестии не меньше, чем в посланиях апостола Павла к Тимофею в Эфес, а тем не менее, дочитав эпистолу, дунаевский отец Тимофей обвел нас бесцветными очками совершенно неприязненно и сказал, что теперь не то время, когда можно безопасно принимать незнакомцев. Он уже натерпелся по самую глотку из-за своей доброты и гостеприимства, потому что именно за это его, опрометчивого, уже и грабили, и жгли, и шомполами скородили, так что извините, уважаемые, но ищите ночлег где-либо еще. Договорились, отче, сказала на то ему Тина, какова ваша воля — так мы и сделаем, но позвольте в вашей господе переповить ребенка, потому что оно, бедное, мокрое, а на улице, вы же видите, холодно.
Тогда отец Тимофей немного смягчился, пустил нас в дом, еще и велел паниматке, чтобы та приготовила что-то на ужин. Паниматка — тихая да робкая женчиха в черном, запнутом до самых глаз платочке — удивительно быстро и воды загрела искупать ребенка, и на стол срыхтовала «что Бог послал», и засветила над столом керосиновую лампу под зеленым абажуром, а когда Тина, искупав Ярка, перепекла его, отец Тимофей размягк еще сильнее и, набожно глядя на ребенка, сказал, что никуда уже нас не отпустит. Так часто бывает среди людей: одно светит к тебе глазами, сюсюкает, лижется, да как придётся к делу, ничего хорошего и на ноготь не сделает, а второе ворчит, ссорится, стонет, тогда, смотри, последнюю рубашку сбросит с себя и отдаст. Таким был и этот отец Тимофей. Пока мы подужинали в его доме, пока выпили по рюмочке-второй смородиновке, то обо всём и договорились согласно моему предыдущему плану — дальше ехать подводой военкому Ивану Сёмёнову было опасно, далее — до границы здесь палкой бросить — мусил пешком идти обычный здешний служащий, а именно землемер Пётр Минович Горовой (подольский «документ» я заготовил ещё на Чигиринщине) со своей женой и больным дитем, который они несли к врачу, жившему на пограничье. Итак, документами, как и гражданской одеждой, я запасся, теперь не помешало бы еще обменять пару наших запряжных лошадей с подводой на одного верхового жеребчика, которого я оседлаю на обратном пути. Паннотец Тимофей и эти хлопоты взяли на себя — имею одного «цыгана», признался он, что тайком торгует лошадьми, думаю, он это дело утрясет, а вам, дорогенькие мои, утром надо отправляться прямиком на Балакире, а там полями три версты — да и уже будут Шидловцы, пограничная деревня. Главное, ничего не бойтесь, идите себе и не оглядывайтесь, как будто вы тут сто раз ходили, и красноармейцев не обходите, они местного люда не трогают. А как придете в Шидловце, то на царине увидите дом под красной жестью, она одна там такая, то вы прямо и заходите в тот дом, не оглядываясь да не боясь ничего, даже если там на воротях солдаты будут стоять.
— И прямо в чека? — спросил я, улыбаясь, но таким тоном, чтобы он понял, с кем имеет дело. Мол, если это игра с огнем, отче, то лучше отямьтесь, пока не поздно. Я с самого начала предполагал такую гадку, что священник из пограничного городка мог давно попасть в поле зрения чекистов, а слабонервный — и к их агентам. В последнее время я отчаялся в стольких людях (и каких людях!), что прежняя дружба этого духовника с отцом Алексеем не снимала моих подозрений. Кроме того, я помнил предостережение Лариона Загороднего о сокровенном и вроде бы выверенном «мостике» через Днестр в Румынию, который, однако, вел прямо в большевистскую ловушку.
— Ну, почему же в чека? — отец Тимофей взял в горсть свою реденькую бородку, посмотрел на меня кислородко. Мол, я, муж, догадываюсь, на что ты намекаешь, но имей терпение. — Если бы я служил дьяволу, то зачем посылал бы вас аж в Шидловке, а? — спросил он. — Разве чека с моего наговора не может вас застукать здесь, в Дунаевцах?
Конечно, может, подумал я, но, во-первых, отче, вам или паниматке для этого надо отлучиться из дома, чего я не позволю, а во-вторых, зачем чекистам поднимать шум в доме сексота? Чтобы раньше времени его рассекретить?
Тем не менее, я сказал доверительно:
— Речь не о вас, отче. Я про дом под красной жестью… Неужели там все так надежно?