Ничипир Петриченко свелся в постели, подмостил под спину подушку и попросил себе рыбью голову, причем захрустел ею так вкусно, что и мне та селедка выдалась за неведь-какую лакомину. Потом Ничипир достал из-под подушки ружейника и, втеревшись хорошенько, вдруг заговорил:
— Если бы я годен был ходить, то тоже пошел бы к тому дохторику, да уж и не стал бы возвращаться.
— Ато, — сказала Маруся. — Сам лежишь и меня здесь держишь на привязи. Пол Великой Украины перевела на ту сторону, а сама должна москалям утки скупить.
Она сердито бросила крестня в котел, облила его кипятком и заходилась патраты.
— Най бы они тебя меньше скубли, — уколол ее Петриченко.
— О-о, начинается, — несвойственно огрызнулась Маруся. — Целый день молчит, а тогда начинает. Разве я их сюда навлекла? Да должен, как болячке, годить, когда уже стала переводчицей.
Она доскубла утку и вышла с ней на улицу, а вернулась с охапкой соломы, которую расстелила в углу на доловке и сказала, что здесь будет спать барин; мама с ребенком переночуют на теплой лежанке, сама же она полезет на печь (Маруся говорила «на пьецу») да и так перележим, потому что она разбудит нас ночью.
Я и правда не переспал, а только перележал на той соломенной постели, потому что какой мог быть сон, когда приближалась решающая минута — господин или пропал? — не выведет ли нас эта бедовая Маруся прямо на тех, что охотятся здесь не только на диких уток? Кроме того, мне недоставало под боком моей сладкой птички, с которой я уже привык засыпать, и не было для меня большего счастья, чем чувствовать ее возле себя, покусывать Тениные волосы до тех пор, пока она не уснет. Тина любила именно так засыпать, и я был уверен, что сейчас ей тоже не спится, что она смотрит в ночь, вглядывается в темноту завтрашнего дня. Да разве только завтрашнего?
Могильная тишина стояла в доме Петриченков, ота спрессованная, сдавленная тишина, которая давит тебе на виске, муляет в темя и отгоняет сон сильнее любого гул. Да вот среди ночи я вдруг услышал приглушенный голос, линувший свыше:
— Чего беспокоится твой дух, муж? Смело иди через воду и не оглядывайся, потому что и здесь, и там есть земля твоя.
То говорил обнаруживающийся Петриченко, тоже не спавший.
Я не знал, что ему ответить, и не ведал, нужен ли ему и мой ответ, но, немного помолчав, все-таки отказал:
— Земля наша, а край чужой. К тому же, я вижу, здесь многие красные стерегут переход.
— Есть среди них и сговорчивые, — сказал Петриченко — Покажи только деньги или провиант. Если уж Маруся берется к делу, то знает, что делает. Спите.
Тихий ночной разговор всегда успокаивает, и я все-таки задремал уповика, да сразу же услышал: «Пора». Надо мной стояла Маруся.
Не зажигая света, на ощупь, мы быстро собрались (прощаясь с Ничипором Петриченко, я положил на стол стосик советских грошей), потом вышли в прохладную ночь. Ступая вслед за Марусей, я оставь теперь разглядел на ней рыбацкие резиновые сапоги, халявы которых прятались далеко под ее юбкой.
Мы еще не успели разинуться, как уже оказались на крутом склоне берега и почти скатились прямо к реке. Да не к реке, а прямо в руки часовому привела нас чертова молодица.
— Это, Митя, твои знакомые, — тихо сказала она. — Принимай!
— А-а-а, это те, что к дохтору идут! — обрадовался часовой, и я узнал в нём «кубанца». — Я бы тоже с вами пошёл, но поляки таких, как я, вылавливают и возвращают обратно. А тут нас расстреливают.
Я дал «кубанцу» хлебину, кусок сала и немного денег, однако из его понурого вида было видно, что он больше жаждал свободы, чем хлеба.
Далее верховодила Маруся: она сказала, чтобы я передал ей ребёнка, разулся, снял штаны, взял на плечи свою женщину и бровей нога в ногу за ней, Марусей, если не хочу нырнуть по пояс.
Тина начала отказываться: такую глубину она и сама перебредет, но Маруся на неё так цитькнула, что моя птичка притихла и с удивлением смотрела, как наша переводчица, держа одной рукой Ярка, второй задирала на себе юбку, подтыкала её так, что видно было края высоких халял, которые доходили до ягодиц. Ну, да поменьше с тем! Двинулись!
Я взял Тину на плечи, как носят малых детей, придерживая их под срачину, и пошел вслед за Марусей. Вода была такая холоднящая, что колики шпигали вплоть до костей, но, слава Богу, глубина доставала мне чуть выше колен, поэтому через нескольконадцать секунд мы уже ступили на противоположный берег. Это было такое волнительное мгновение, что я вместо того, лишь бы одеваться, оглянулся и помахал рукой «кубанцевы». Он также нам помахал то ли на прощание, то ли, может, поздравлял с волей.
Заведя нас в ближайший дом по ту сторону Збруча, Маруся, ничего не объясняя заспанному хозяину, быстренько попрощалась и почти побежала обратно, потому что уже рассветалось.