Ну вот и все. Теперь можно было радоваться, что так легко выскочили из большевистского «раю», но, сказать по правде, чему-то не радовалось. Еще не улеглась тревога от «перескока» Збруча, а наш новый благотворитель вместо того, чтобы обогреть пришельцев и успокоить, смотрел на нас с таким подозрением, что мне уже мелькнула холодная мысль, не окликнет ли он сейчас отих людоловов, возвращающих к «раю» сбежавших? Я положил на стол четыре купюры по пять тысяч польских марок, да он вновь посмотрел на меня исподлобья, как-то так нехорошо улыбнулся и сказал, что те деньги уже «ниц не стоят», за них и хлебины не купишь, да где хлебины, ломаной спички тебе не дадут за двадцать тысяч марок, это же не австрийские короны. Так вот не стоит здесь долго задерживаться, сказал наш благодетель, потому что еще, чего доброго, подоспеет пограничная сторожа и воспримет вас за советских шпионов. И он, спасибо и на том, объяснил нам, как идти на Прибежную, где уже не так обращают внимание на незнакомцев, там будет значительно безопаснее, а оттуда язык доведет до Копычинцев, и там уже смело надо заявиться в староство или сразу в полицию, которая отправит нас в эмиграционный дом в Тернополь.
Спасибо, господин, зоставайтесь здоровы, а мы пошли дальше. И вот тут мне было бы очень обидно рассказывать о наших хождениях «потусторонними» по селам, вроде и по украинским, но таким чужим, что не хочется об этом говорить. Скажу только, что люди там были не такие, как у нас, — они хоть говорили на нашем языке, да не было в них той доброты и искреннего милосердия, что есть в наших людях. Это особенно бросалось в глаза после многодневного путешествия к границе, где везде, в каждом доме, встречали нас с дитятком, как Божьих посланников, всегда пускали переночевать, избы не перележите, говорили хозяева (они порой сами ложились на доловке, а нас клали в постель), вы же, наверное, голодные? — спрашивали самое первое и сажали ужинать, грели воду, чтобы искупать ребенка и дать умыться нам.
А тут — нет, в этом свободном мире все почему-то смотрели на нас исподлобья, как на надоедливых старцев, и не раз закрывали двери перед нашим носом или, прежде чем отказать, перешептывались семейно: «Да где! Да то в седьмой раз не так, да, может, то какие-то цыгане, что нам еще и ребенка подкинут. Либо мошенники, либо шпекулянты, шляк бы их трафил!»
И вот тогда нам впервые пришлось переповить Ярка на полевой дороге, а предремать «посчастливилось» в стодоле одного добродея, которому я отдал всю остальную часть действительно обесцененных, как оказалось, польских марок. Он, этот добрый дядюшка, даже занес нам в ригу старого тулупа, «чтобы мама с дитятком не замерзли», а когда я, гречески поблагодарив, сказал, что если бы не он, то нам пришлось бы ночевать под открытым небом, дядюшка простодушно подтакнул: «Да вероятно, вероятно! Так оно есть. У наших людей христианство только на языке», после чего пошел в дом и принес нам еще корочкочку хлеба и две вареные бараболи, «чтобы у мамы молочко не убежало».
То же постигло нас и в Копычинцах, где мы на ночь, как старцы, ходили от избы в дом (едва ли не впервые в жизни я подвергся такому унижению) и уже потеряли всякую надежду, аж тут из одного двора вышла ставная женщина, облеченная в черное, и сама пригласила нас к себе переночевать. Мы перешагнули порог ее избы и, как положено, возвели глаза вверх на епитимь к образам, чтобы перекреститься и поблагодарить этот дом за приверженцев, но нигде не увидели иконы. Заметив нашу растерянность, хозяйка сказала:
— Вы зашли в жидовскую хату, а у нас нет икон. Бога нужно носить в сердце, иначе его могут украсть.
Я сразу вспомнил предсказания Евдоси и строгое предписание рыцарей ордена руки святого Иоанна: не ночевать под жидовской стрехой.
— Если не гнушаетесь, то давайте мне ребенка, — как бы угадывая мои мысли, вещала она. — А сами раздевайтесь. Меня зовут Евой.
— Чем же мы вам отблагодарим, госпожа Ева? — спросил я, уже привыкший к тому, что в этом крае благость стоит денег.
— Отробите. У меня для вас серьезная работа.
— Работу? — удивился я. — Но… если это не надолго. Мы, госпожа Ева, в пути.
— Вижу. Я также из народа гонимого, поэтому и сочувствую вам. А еще больше оцему дитяте. — Она взяла на руки Ярка. — Работы здесь на минуту. Попрошу вас зарубить курицу, потому что нам это запрещает вера. Если не боитесь, конечно же.
— Да нет, чего ж… — Тут я не сдержал улыбки: если бы вы, госпожа Ева, знали, скольких «кур» зарубила эта рученька, то вряд ли бы пустили меня в дом.