— Во-первых, Козуб не заставлял своего кольта. По правде говорю, что он ставил часов. Но оговорил себя, чтобы понести наказание вместе с товарищем.
— А во-вторых? — прищурил глаз Ворон.
— Во-вторых, господин атаман, Вьюн настолько осознал свою вину, что сам осудил себя на смерть. По правде говорю, посмотрите! — Вовкулака опрокинул Вьюновы карты лицом вверх, и все увидели шесть козырей — от виновой восьмерки до короля. Это действительно был удивительный жребий.
— Гм… — «заколебался» Ворон.
— Атаманэ… — тихо отозвался Сутяга. — Ребята погорячились.
— Погорячились, — в один голос проказали Ладим и Карпусь.
— Погаляцковали, — жалостно вещал Ходя.
— Что ж, тогда можно смягчить приговор, — «пошатнулся» Ворон. — Так как виновники покаялись, не спасали свою шкуру, а ставили выше всего казачью общительность, постановляю: всыпать им для очищения совести по двадцать шомполей.
«Ху-у-у», — облегченно выдохнули казаки, и их натянутые, как бубоны, лица распружились.
— То есть они друг другу всыпят, — вел далее атаман. — Дайте им замашнего шомпола. Желательно от «Арисака»[50], чтобы синяя была срака.
Тут уже казаки засмеялись, да не до смеха было Вьюновы.
Ему первому выпало спустить штаны и лечь на скамейку. Козуб взялся до «очистки совести» не на шутку. Он высоко заносил шомпола над головой и, портя Вьюна по озадью, за каждым ударом спрашивал: «А будешь? А будешь?» Вьюн извивался, как вьюн, но, закусив рукав, не ойкал и не стонал, а только рыкал.
После двадцати ударов он еще немного полежал на скамейке, затем встал и, пьяно шатаясь, начал нащупывать опущенные до колен брюки, показывая всем своего двухколесного пулемета. Немного очнувшись, Вьюн взялся шомполовать Козуба, — а будешь? — но тот тоже не кричал, не стонал, а только, как байбак, посвистывал носом.
Вьюн в последний раз чохнул шомполом и отвернулся — на его лбу поблескивали капельки пота. Козуб и дальше лежал, как будто, потеряв лик ударам, ждал следующего. Наконец встал, достал из кармана «штайера» и подал его Вьюну. Затем мутными глазами посмотрел на Ворона.
— Спасибо, отец, — сказал он. — Да если можно, налейте рюмку.
В феврале 1923-го произошло чрезвычайное происшествие, о котором осташенцы не знали. Да и как они могли знать, если свершилось то в Киеве за высокими стенами Лукьяновского тюрпода[51].
Начальнику особого отдела КВО от арестованных атаманов
Лариона Загороднего, Мефодия Голика-Железняка, Дениса Гупала
ЗАЯВЛЕНИЕ
Мы, холодноярские атаманы, ослепленные национальным шовинизмом, верили провокационным слухам и неправде, за которую мы боролись, не зная о той справедливости, что ее несет нашему народу Советская власть. Теперь мы видим, что ошибались, потому что восстали за национальную идею под вредным влиянием авантюриста Петлюры. Наконец, мы распознали суть Советской власти и ее усилия, направляемые на освобождение угнетенных народностей, к которым принадлежим и мы, украинцы. Мы признаем свою вину и искренне раскаиваемся во всех злодеяниях, которые совершали против великого дела — освобождение трудящихся от власти буржуазии.
Мы клянемся своими собственными головами перед вождями Революции и пролетариятом, что отныне станем честными гражданами Советской Украины, а в случае войны с буржуазией войдем в ряды Красной армии и положим все силы на ликвидацию повстанчества.
Да здравствует Советская власть! Да здравствует Октябрьская Революция!
Их уже четыре месяца морили в Лукьяновской тюрьме и до сих пор не расстреляли только потому, что не допросились фамилий холодноярских партизан и подпольщиков, оставшихся на свободе.
Сказать, что атаманы совсем молчали, не скажешь, они называли имена, фамилии, однако это были либо люди вымышленные, либо погибшие, либо ушедшие на амнестию.