Ходя аж просветлел од такого святочного момента, но скромно опустил голову и, уставившись в двенадцать постных блюд, не мог понять, что же это за праздник такой чудный, если Карпусь не поджарил им дикого козла, которого он, Ходя, выследил и подстрелил из лука возле того же озерца, где они брали воду. Да-да, Ходя смастерил себе настоящего лука, позакак атаман запретил стрелять в лесу, а куда же это годится, чтобы жить среди звериных и ходить голодному. Так что Ходя быстро смыкитил, как быть: вырезал подходящую свидину, выпарил её, выгнул дугой, из доброй сырицы натянул тетиву, а затем наделал таких стрел, что можно было идти не только на охоту, а прямо в бой, — он те стрелы оперил, наладил пулевые наконечники (на огне выплавил из пуль свинец), так что в землянке все аж рты пороскрывали, как увидели этого «могола» с сбывшимся луком. А когда перед самым Рождеством Ходя справил дикого козла, то тут уже казаки готовы были его на руках качать, и только Неверующий Фома заходился со всех сторон осматривать рогатого, подозревая, что тот сам пал од мороза. Да нет, упал цапок все-таки от стрелы, но Карпусь зажарит его лишь взавтра, потому что хоть повстанческий рацион поста не предполагает, рождественский ужин — святое.
Кому в этот день разрешалось есть дичь, так это разве Ладыму, ибо он был заядлым язычником, молившимся Дажьбогу, Сварогову, Перуну, Мокоше и, что интересно, незредка вымаливал у них то, что Ладыму было надо. Язычником он стал не из какой-то там каприза, а, можно сказать, таким появился на свет, ведь родился Ладим в Яру, который ответвлялся от деревни Ганжаловки таким глубочайшим рукавом, что люди, жившие там, почти никогда не выходили «наверх», и к ним, считай, никто не ходил «вниз». То были люди особенные и по натуре, и по своему подобию: невысокого роста, но очень коренастые, смуглые, аж черные (молись-потому что до Солнца) и слишком медленные, никогда никуда не спешили, не суетились, даже разговаривали нехотя. Так что и Ладим, коренастый и жарлый, рассказывал о своем Яре, словно пакле жевал: выходил он «наверх» разве раз в полгода, чтобы прикупить соли и спичек, а так жили на всем своем. Имели хлеб и к хлебу, доколе не спустилась «вниз» орда и не забрала у Ладыма не только хлеб, но и молодую жену, с которой они только-только обручились. Тогда Ладим упросил Перуна, чтобы тот «убил громом» насильника, после чего вынужден был бежать в лес, и так тут прижился, что другого избитую уже и не представлял. В лесу он еще ближе был к своим богам, и вот даже сейчас, перед ужином, отошел в угол к Дедуху и, подняв руки, тихонько и очень медленно помолился, а тогда так же медленно повернулся к столу и медленно слушал, что говорит атаман.
— Поблагодарим же, ребята, Бога, — обращался ко всем Черный Ворон, — за то, что мы с вами живы, не заломились и до сих пор воюем. А если придётся погибнуть, то дай нам, Господи, встретить смерть…
— В бою! — хором откликнулись казаки.
— Атоже, в бою, — повторил Ворон. — Ибо даже лучшим воинам не всегда выпадает такое счастье. Чека всё оплела своими липучими сетями, и я… — Он мысленно молвил: и я не уверен, что её агента нет среди нас, — но не сказал вслух. — И я хочу вспомнить наших атаманов Загороднего, Голика-Зализняка, Гупала, которые так по-дурацки влипли в те сети. Теперь не можем ни помянуть атаманов, ни выпить за их здоровье, потому что не знаем, какова их судьба. Да какая же…
Ворон надолго замолчал. Откуда ему было знать, что атаманы еще живы и готовятся к бою?
Без работы, конечно, томились. Перечистили оружие, перелатали одежду, поросказывали друг другу все, что знали. Вурдалака сокрушался по своей кобыле: Тася — девка с характером, не каждый присмотрит за ней. Однажды Вовкулака, купая Тасю в Тясмине, нечаянно задел её под хвостом, то так волкнула, что он едва без яиц не зостался.
— Ну, яйца — то полбеды, — спроквола молвил Ладим. — Хорошо, что она тебе зубы не выпердела.
— Это в вашем Яру такие шуточки? — обиделся Вовкулака.
— Слушай, Ладим, — перебил их Неверующий Фома, чтобы порой не завелись. — А что вы делаете в своем Яру целую зиму?
— Вышиваем, — зевнул Ладим.
— И мужики? — не поверил Фома, хотя знал, что Ладим вышивает нивроку. Всегда имеет при себе иглу с красной нитью и как убьет москаля, кружит на шлике своей шапки крестика. Бывает, что и не одного. Теперь тот шлык напоминал расшитые наличники.
Среди крестиков было немного и белых — Ладим успел повоевать и с деникинцами.
— В нашем Яру мужиков нет, — уважительно сказал Ладим.
— А кто же там у вас?
— У нас господа-хозяева.
— Вон как. Слушай! — Фома перевёл недоверчивый взгляд на Вовкулаке. — А ты откуда взял, что твоя Тася девка?
— У нее глаза ясные.
О девушках они тоже болтали. Их послушать — то любку должен был каждый. Верилось разве что Козубу. Он так рассказывал о своей Ярине, что все притихали и смотрели на него «ясными глазами».