Уполномоченный третьего отдела Полномочного представительства ГПУ на Правобережной Украине Владимир Михайлович Курский допрашивал леших в холодной комнате подвала, где находился только стол, венский стул для следователя и табуретка для арестанта. Сквозь небольшое зарешеченное окно, вмурованное аж под потолком, проникал скупой оловянный свет.
Уполномоченный Курский уже начинал потихоньку выть, когда Ларион Загородний среди известных ему повстанцев — величайших врагов советской власти — в стонадцатый раз называл полковника Гамалия и сотника Метеля.
— Вы возьмите этих жуков за жабры, — говорил Ларион с неизменной улыбкой насподи зрачков. — И тогда разоблачите целую антисоветскую армию. Гамалий мне сам доказывал, что в Харькове красный штаб уже наш, половина дивизии Котовского и красные казаки Примакова тоже переходят на сторону повстанцев, штаб корпуса Дыбенко давно в наших руках. А вы вместо того, чтобы поскубить этих орлов, мышей ловите, — пожимал плечами Загородний, и Курский уже не выдерживал его насмешливого взгляда.
Он устал. Он съел себе нервы с этими хитрыми хохлами, которые притворяются за собой запорожских атаманов и даже с ним, коренным харьковчанином Курским, на допросе беседуют на своем сельском краеугодии. С него достаточно! Отныне он будет действовать гораздо проще: так — да, ни — нет.
И Владимир Курский сказал:
— Харашо, Иларион Захарович, мы преслушаемся к вашим советам, но тепь у нас к вам паследнеет пределложение. У мэня в руках ваша жизнь. — Он взял со стола лист бумаги. — Я не буду вас больше ни в чьем убедят, угаваривать, а скажу прямо: есле вы подпешете ето заявленеет, то вам будёт гарантированная жизнь, есле нет — смертный пригавор абеспечьен. Только харашенько подумайте, прежде чем дать ответ. Не горячтитесь, пажаласта. — И Курский подал Загороднему покаянное заявление от имени трёх атаманов, писанное для правдоподобия тем же роком.
Загородний медленно её прочитал. Даже, шельма, улыбнулся. То есть он все время улыбался, но на этот раз посмотрел на Курского с откровенным и даже доверчивым ухмылом.
— Ну, зачем же так примитивно? — сказал он. — Это несерьезно. Ради жизни каждый подпишет какую-нибудь ничтожную бомажку. А вину, на мой взгляд, надо искупить если не кровью, то серьезным делом. Тем более вину перед советскими властями.
— Например? — устало спросил Курский.
— Например, если бы вы дали мне еще зо пять казаков и отпустили в Холодный Яр, то мы там за месяц выловили бы всех заблудших овец.
— Авец? — по-овечьему заклепал толстыми веками Курский.
— Атоже, тех, что до сих пор там блудят, — сказал Загородний.
Но Курский уже думал о другом.
— Пять ваших казаков? — переспросил он.
— Пятеро, думаю, было бы неплохо.
— И это, конечно, должны бить атаманы Голик-Залезняк, Гупало и три ваших адъютанта — Кампаниец, Дабравольский, Ткаченко?
— А хотя бы и они. Мне нужны ребята, которые хорошо знают Холодный Яр и пользуются там авторитетом.
Курский смеялся долго, как будто хотел одиграться за все улыбочки Загороднего. Потом, сокрушаясь в пожмаканный платок и вытирая на него слезы, спросил:
— А кто потом выловит вас, арлов? Или, как вы гаварите, мышей?
— Я серьезно, — сказал Загородний.
— И я серьезно. Вы падпишете заявленеет?
— После возвращения из Холодного Яра.
— Считайте, что вы уже оттуда ворнулись.
16 января Владимир Курский настроил обвинительное заключение по делу 446/7971 на граждан Загороднего Лариона Захаровича, Голика-Железняка Мефодия Фоковича, Гупала Дениса Мусиевича, Компанейца Тимофея Архиповича, Ткаченко Василия Фёдоровича и Добровольского Алексея Трофимовича по обвинению в «бандитизме, организации и участии в вооружённом восстании против Советской власти».
Писал Владимир Михайлович с чувством и воодушевлением, что