Строгое, даже хищное лицо Козуба ласковело от застенчивости. Недолгое время он встречался с Яриной, но однажды они «побывали на небе». Ивасю, — сказала Ярина, когда провожала его в лес. — Ты ко мне вернешься. Да когда что… не может так быть, чтобы ты не оставил после себя сына.
Казубу верил даже Неверующий Фома. У другого он спросил бы: «Так как там на небе?», а тут прикусывал язык.
Наболтавшись, они резались в карты. Одну колоду уже стерли на пакли и нарисовали новые. Ворон пожертвовал на то шесть листов из рыжего сшитка, которого он «одолжил» у корреспондента газеты «Красный Октябрь», когда они выходили из Народного дома. Листы порезали на тридцать шесть игральных карт, — чем бы дети ни радовались. Давно замечено, что когда группу людей поселить на одном тесном клочке, то рано или поздно между ними начинаются ссоры. Ибо у каждого есть свои привычки и недогоды: тот по ночам храпит, тот такой разговорчив, что от него болит голова, а тот раздражает уже только тем, что все время перед глазами. Ворон заметил, что чаще всего споры возникают при игре в карты.
Сперва играли на «погоны», потом на щигле (ну, как дети), тогда на какие-то мелкие вещи, а когда Вьюн проиграл Козубови своего «штайера», атаман разозлился крайне. Он отложил в сторону томик Гамсуна, которого перечитывал во второй раз, так как на эту зиму не успел запастись книжками — кроме «Кобзаря», в его полевой библиотечке был ещё сборник драматических произведений Леси Украинки, подаренный Тиной (не её ли рукой в «Одержимий» подчёркнуты строки: «Мессия: Что значит, женщина, отдать душу? Мириам: Значит — буть готовым погибнут за любовь»), завалялась также «одолженная» у большевиков книжечка «Три шашенника» о Моисее, Христе и Будде и вот этот томик Кнута Гамсуна, которого Ворон отложил в сторону, услышав, до чего дошла уже игра.
— За такое вуркаганское обращение с оружием, всякий, кто бы то ни был, подлежит военно-полевому суду, — сказал он. — И заслуживает… объявления вне закона.
Это означало, что Вьюн должен навсегда от них уйти, не имея права пристать к другому отряду. Все растерянно смотрели на атамана, который не имел привычки менять свое решение, но загвоздка была в том, что ни один из них, даже если бы очень хотел, не имел права до весны покидать землянку. Следовательно, объявленный вне закона подлежал расстрелу.
Вьюн, без того бледный, стал похож на мумию.
Козуб хотел было мерщей вернуть ему револьвер, но натолкнулся на тяжёлый взгляд атамана.
— А ты не рыпайся, — сказал Ворон Козубови. — У самого рыло в перьях. Против «штайера», либонь, кольта ставил, не пуговица?
— Да, господин атаман…
Ребята переглянулись — они знали, что Козуб против «штайера» закладывал свои трофейные часы «Сута».
— Сначала поставишь револьвер, потом лошадь, а дальше? Всех нас? Разве мы святили оружие для того, чтобы играть на него в карты?
— Этот револьвер не свячен, — сказал Вьюн. — Я сам забрал его в «червонца».
— Не имеет значения, — отрубил Ворон. — Никто из нас не имеет права торговать оружием.
— Мы не торговали, — шепотом молвил Вьюн.
— Меняли, закладывали, перепродавали — это одно и то же. И вместо того, чтобы вовремя опомниться, он еще и оправдывается. Вы оба заслуживаете расстрела! Да если проигран револьвер один, то сделаем вам поблажку, — Ворон прискалил глаз. — Пусть умрет кто-то один из вас двоих.
Вурдалака уже догадался, что отец атаман решил только полякать «бисовых детей». Еще лет два назад, может, так и было бы, но не теперь, когда их зосталась горстка. Поэтому Вовкулака подыграл атаману:
— Э, только один.
Ошеломлённые казаки молчали. Каждый чувствовал, что здесь что-то не так, что сказуемый атаман крайне суров, тем более по отношению к Козубу, который взял на себя половину вины. И что это за решение — пусть умрет кто-то один из двух?
Атаман пояснил:
— Если вы такие картежники, что вам уже и револьверы не нужны, то сыграйте на свою жизнь. Одну партию. Тот, кто выиграет, будет жить. И исполнит приговор.
Казаки нахмурились, с трудом прикидывая, что же это оно получается.
Косуб с Вьюном первыми втянули, что и к чему, и сели за стол друг против друга. Вурдалака взял самодельную колоду карт, начал тасовать, они, благенькие, разлетались, падали. Вурдалака их подбирал и снова пытался перемешать. Наконец протянул бревно Козубовы, приглашая сдвинуть. Козуб покачал головой, и так же сделал Вьюн. Тогда Вовкулака исподволь раздал по шесть карт, засветил козырем винового туза. Казаки, затаив дыхание, встали вне спин игроков.
Козуб взял карты, исподволь растянул их веером и, не увидев ни одного козыря, сказал Вьюну:
— Ходы.
Вьюн так же не спеша посмотрел в свои карты, перевёл взгляд на Козуба, на атамана, тогда обвёл глазами казаков, стоявших за спиной у его соперника. И бросил карты на стол.
— А что тут играть, когда уже сыграно, — встал он из-за стола. — Моя карта бита еще в предыдущей партии. Я готов.
— Господин атаман, — отозвался Вовкулака, который стоял позади Вьюна. — Мне кажется, что есть обстоятельства, которые могут смягчить приговор.
— Говори.