— Не знаю откуда, а только дядя Йван послал меня в Михайловку пересказать, потому что они сокрушили и тилифона, и моего папу убили… — Василинка из распуки заплакал. Слезы нарядки катились по его щекам и не давали толком разглядеться на красивую тетю в кожаной фуражке, такую почтенную и пышную, словно она была здесь старше над мужчинами и меньше всех испугалась того, что произошло в Жаботине.
— Сколько их? — спросил «погонщик», потянув вожжи на себя.
— Бага-а-ато, — всхлипнул Василинка.
— Пагаде, мальчик, не плачь, успокойся, — сказала красивая тётя, глядя на Василинку большими чёрными глазами. — Ты хочешь сказать, что бандиты да сех пор в селе?
— А где же?! — сердито воскликнул Василинка. Его разозлило, что эта чекистская улыбюха была так красива и что она назвала его «мальчиком». — Посмотрите, что они со мной сделали! — Бросив палку на землю, Василинка расхристал грудь и выхватил из пазухи «гусиное яйце». — Руки вверх, потому что здесь вам и смерть!
Все трое оторопели, забыв, где у них руки. Может бы, который-то еще шарпнулся к револьверу, но Василинка так «замкнул» пальца на кольце гранаты, что если бы даже падал мертвый, то «гусиное яйцо» зосталось бы в одной руке, а чека во второй. Первым его послушался гладун во френче, затем, выпустив вожжи, поднял руки «погонщик». Глядя на них, кожаная красавица презрительно фыркнула и, словно играясь, сделала то же самое.
— Ну, и што дальнее? — насмешливо спросила она.
Эта кривая улыбочка Василинку доконала. Дрянь даже перед смертью не принимает его всерьёз.
— Вы хотели знать, где банда? — он тоже улыбнулся вплоть до ушей. — Банда сдесь, мадам!
«Мадам» уже не имела в этом сомнения, потому что от леса к ним галопировали всадники. Чтобы меньше вздымать шума, Ворон взял с собой только Вовкулаку и Бегу. Быстро разоружив и обыскав троицу, в лес их повели пешком. Бричкой ехал вслед Вовкулака, везя на заднем сиденье три револьвера, коричневый цератовый портфель, планшетку и кожаную полевую сумку.
В дубине их встретил свита из девяти казаков.
Просмотрев вида на жительство «гостей», атаман заяснил лицом — рыба попалась немаленькая. Он допросил их в одиночку. Гладун оказался первым заместителем председателя окружного исполкома Федором Ивановичем Касатоновым. Рассказал, что родом он из Смоленщины, а на Украину его послали для укрепления советской власти. Здесь он ничего плохого не сделал, не убил и мухи. Поднимал сельское хозяйство. Вот и теперь ехал в Жаботин организовывать весеннюю посевную кампанию. Если его отпустят, он тут же комиссируется по состоянию здоровья, поедет на свою Смоленщину, и тут ноги его больше не будет.
— По тебе не скажешь, что ты слаб, — покачал головой Ворон. — Френч вон трещит по швам. Пику на нашем сале одьев?
— Я сала нее ем, — сказал гладун. — У меня ао нэво изжога.
— Получается, что наше сало еще и виновато, — вздохнул Ворон.
— Вы жёт мёня не растреляете? Я ведь что… я мерный человек… занимался сельским хозяйством. Я люблю Украину…
— А Россию ты любишь? — спросил Ворон.
— Ну… как жёт, канешно. Сразу уеду, йесле атпустите. Вы же меня мена атпустите?
— Это решит Вовкулака.
Вурдалака, не поднимая глаз с Касатонова, глотнул слюну. Он уже прикидывал себе, как и кого будет посылать в «земельный комитет».
«Погонщик» в плащике-пыльнике по фамилии Самохин был делопроизводителем того же исполкома и также «поднимал» сельское хозяйство. То есть выгребал хлеб у крестьян. Он тоже начал было с того, что не по своей воле остался здесь после демобилизации, но Ворон его перебил:
— Лучше скажи, кто особа барышня, которая с вами?
— Как кто? Уполномочёный гёпеу, развёт ние отно?
— Видное. Но мне интересно, чем теперь в чека занимаются женщины?
— Честно? — Самохин напустил на себя презрительную мину. — Савокупаются с бальшим начальством. Асобенно приежжем.
— И эта тоже?
— Штатная блядь. Это у них тёпёрь называется агентурной работой. Вы мэня панимаете? Только этото между нами, — сказал Самохин так доверчиво, что Вовкулака едва не поперхнулся слюной. Делопроизводитель до сих пор не осознал, что для него это уже не имеет значения — между нами или между всеми.
Но насчет «барышние» он не врал. Даже к атаману она подошла с таким вихилясом, хоть бери и зови ребят на помощь. Ее вид в шелковых переплетах пахла духами и утверждала, что перед вами уполномочен Каменского гепеу Ада Михайловна Либчик.
— Толька я сразу хачу вас предупредите, — игриво сказала она. — К атделу па барьбе с бандитизмом я не имяю ни малейшево атношения. Мне дажье неравятся лесничает рыцари. Это так рамантично.
— А для чего ты ехала в Жаботин?
— Прагулятся. Касатик меня пригласил падишат свежей воздухом.
— Касатик — это Касатонов? — догадался Ворон.
— Ну не Самохин же.
— То как? Подышала?
— Это ужасно. Я жет вам не мужчина, чтобы са умной так абращатся.
— Почему же оделась по-мужски?
— Нравится.
— Работать в чека тоже наравица?
— Начему бы и нет?
— Мы чекистов расстреливаем, — сказал Ворон.
— Но ведь нё женщын жёт?
— Пол здесь не имеет значения.