— Вы шутите, — хотела засмеяться Ада Либчик, но не вышло. — Я прежде всево женща. И мне неравится работать с мужиками. С немые или с вами — мнэ в седьмой раз равно. Мы можем дагаварится, я ведь панимаю, каково вам бёз женщын в лесу.
Она потянулась рукой к атаману, но Вовкулака не дремал.
— Убери грабли, потому что отчикрижу! — замахнулся он саблей.
— Но ведь я на в седьмой раз сагласная, — Ада Либчик сорвала с головы фуражку, и темные волнистые волосы потекли ей на плечи.
— Это хорошо, — сказал Ворон. — Хорошо, что ты на все согласна.
— Каким будет решение суда, господин атаман? — не терпелось Вовкулаке.
— Тех двух, что поднимали сельское хозяйство, — поднять на дуба.
— Уже! А эту курву куда?
— Подари ее Ходе. Она сама просилась.
Он подал команду трогаться. Все, кроме Ходи, сели на лошадей.
«Мадам» Либчик удивленно смотрела им вслед. Когда Ходя, раздувая ноздри, подошел к ней, уполномоченная сама расхристалла пазуху, боясь, что этот дикарь разденет ее саблей.
— А Ходя умеет это делать? — спросил Неверующий Фома, который ехал рядом с Цокалом.
— Научится, — сказал Цокало и многозначительно чокнул языком. — Слышишь, как визжит?
Фома наставил ладонь к уху, хотя визг уже разлегался по лесу. Трудно было разобрать, то ли кричит кто-то на радостях, то ли, может, от ужаса.
Всем стало легче на душе, когда Ходя догнал их с обнаженной сабелькой. Казаки как будто впервые услышали, что лес наполнен птичьими голосами, все вокруг поет, радуется солнечному дню.
Чем дальше они углублялись в лес, тем все сильнее радовали глаз древостои могучих дубрав, которые иногда незаметно переходили в темные массивы граба или вдруг засвечивались мраморными стволами ясеней.
Холодный Яр глубжел, ниспадал вниз широкими террасами, разветвлялся на многие балки и меньшие овраги, так что на каждой излучине, изгибе и опушке приходилось останавливаться и наслушать, не услышится ли где-нибудь человеческого голоса, форканья лошади или ещё какого-нибудь подозрительного звука. Они присматривались, не видно ли где ступаков, отпечатков копыт, следа от потухшего костра.
Время от времени пристаивали, принюхивались — а вдруг повеет дымком? — и ехали дальше, пробираясь на восток от Мотриного монастыря (как там она, их «Мотря»?) к Сокровищному Яру.
В прошлом году Черный Ворон неделю стоял там с казаками, и ему понравилась та мисцина своей защищенностью, близостью озера и каким-то невидимым магнитом, который был зарыт в глубинах Сокровищного Яра и не хотел тебя отпускать в другие края. Может, тем магнитом и правда был гайдамацкий клад, закопанный здесь еще Максимом Зализняком, о котором старики гомонят уже полтора столетия. Иначе откуда взялось бы это название оврага — Сокровищный? В непосредственной близости от него лежало урочище Буда, где и поныне стоял живой свидетель гайдамацкой таины — исполинский тысячелетний дуб, названный в народе именно Железняковым, хоть под ним не раз почивали и Наливайко, и Павлюк, и сам гетман Хмель.
Когда Черный Ворон еще раз напомнил ребятам, в каком святом месте они остановятся, Козуб сказал, что надо чем быстрее запастись рыскалями и добрыми щупами и хорошенько прощупать тот Сокровищный Яр.
— Рыскаля я везу, — успокоил его одноглазый Карпусь. — А вместо щупа подойдет и шомпол.
— Ох, что-то мне не верится, чтобы мы его выкопали, — покачал головой Неверующий Фома.
— А это ведь чего? — поинтересовался Цокало.
— Не может быть, чтобы за столько лет какие-то гультипаки его не нащупали.
— Не нащупали, — сказал Ворон. — Это я точно знаю.
— Как же такое можно знать? — и дальше не верил Фома.
— Ибо там не золото самое дорогое.
— А что? Серебро?
— Нет.
— Так что же это такое может быть? — посмотрел на атамана Фершал сквозь запотевшие очки.
— Угадайте.
— Я знаю! — воскликнул Василинка. — Что же тут думать?
Все обернулись к нему. Василинка, чтобы их помучить, немного помолчал, подбил выше лоб шапку-кубанку и влепил в самый самесенький глаз: Происшествия: Россия: Lenta.ru.
— Священные ножи. Вот что закопал здесь Максим Зализняк. Ножи, освященные самим Мельхиседеком.
— Нет, — покачал головой Ворон, хотя ему это мнение понравилось. — Закапывают ножи в знак мира, а Железняк не собирался ни с кем мириться.
— Тогда что?
Тут уж всех разобрало любопытство, что ж то за клад такой странный, и они друг впереди друга стали гадать — ну, вон как дети, — называя всевозможные драгоценные камни, драгоценное оружие, клейноды, старинные книги, королевские и царские грамоты, дошло даже до вин и целебных медов, которые пили казаки-характерники. Атаман уже и сам, как ребенок, смеялся над теми их отгадками, аж тут Вовкулака вдруг ударил себя по лбу и сказал, чтобы все замолчали, а ну цитьте мне, сказал Вовкулака, потому что я догадался, что самое дорогое в том сокровище.
— А что? — в один голос спросило его одиннадцать казаков, даже Ходя-китаец спросил, как никогда, определенно: — А сцьо?
И Вовкулака, переведя дыхание, сказал:
— Легенда.
Все одиннадцать казаков на какую-то волну пораженно притихли, а потом, тоже переведя дыхание, сказали: