Так в тот вечер мы и вернулись «домой» ни с чем, если не считать весенних грибов-сморчков, которых Вовкулака насобирал полную шапку. Ребята тоже ничего не видели, хотя Бегу оббегал столько байраков и выярков, что даже наткнулся на мои и Вовкулачине следы, которые его привели в Живун, а потом в саммисенький лагерь. Сутяга и Козуб набрели со стороны Грушковки на заваленную землянку, нашли возле неё ржавый шомпол «манлихера», но всё показывало на то, что «хата» как минимум позапрошлая. Неверующий Фома, ходивший с Цокалом на Лубенке, с самого начала не верил, что они кого-нибудь найдут; да поскольку их путь пролегал опять-таки со стороны Жаботина, то Фома не выдержал и решил посмотреть, до сих пор ли там висят оти двое сером. Нет, их уже нашли и отцепили. И курвы нет, рассказывал Фома, с подозрением поглядывая на Ходю.
Захарко с Ладымом дважды обогнули хутор Буду и все-таки побывали у дуба Железняка. Стоит наш дубочек, хвастался Ладим, только под ним никто не сидит, ни Наливайко, ни Павлюк, ни Хмель, — городил черти-и-что Ладим, словно ему что-то сделалось с головой. А раз там никого не было, так мы с Момотом вдвоем посидели. На хутор, конечно, не заходили.
Кто не зря в тот день ел хлеб, так это Василинка. Напрашивая работу в монастыре, он выведал там все, что мог, и даже сны рябой кобылы. Оказывается, что именно теперь большевики закрывают «Мотрю», но по слезной просьбе монахинь имущество и здания монастыря передают религиозной общине. Сёстры также получили в аренду Иоанно-Златоустовскую и Троицкую церкви.
Наглядывает за ними админотдел Медведевского волисполкома.
Снаружи «Мотря» как будто такая, как раньше, но все уже не то. Землю забрала коммуна, жить нет из чего, и монахини вынуждены наниматься к крестьянам на разные работы. Поговаривают, что для них в монастыре откроют портновскую мастерскую, где они будут шить одеяла и еще всякую всячину.
— Может, на зиму хоть одеялами запасемся, — хозяйственно прикинул одноглазый Карпусь.
— Э, запасёшься, — буркнул Фома. — Что, у богомильных женщин отберёшь?
— Зачем отбирать? Может, они сами дадут.
— Э, дадут. Жди.
— Цитьте! — перебил их теревены Вовкулака. — Сколько всего там монахинь?
— Немного, — сказал Василинка. — Еще до недавнего времени было двенадцать. А это прислали из Черкасов новенькую.
— Так их там тринадцать? — теперь уже не удержался Цокало. — Да, как и нас?
— Нет, — серьезно ответил Василинка, как бы не понимая соленой шутки. — Кроме монахинь, там еще пять послушниц. А также игуменья Рафаила. В церкви правит очень старый батюшка Иван. Еще там шляется какой-то юродивый в черной хламиде.
Я аж подскочил.
— Неужели Варфоломей?
— Да, Варфоломей.
— Он жив?
— Видимо, живой, если шляется, — невозмутимо отказал Василинка. — Хотя под капюшоном не видно его лица.
— Вплоть не верится… — я невольно посмотрел на Неверующего Хому.
— Я еще не доказал главного, — Василинка подбил на лоб кубанка. — Охраны в монастыре как будто и нет, а чекисты есть.
— Чекисты?
— Атоже, — кивнул Василинка. — И прежде всего ота новенькая монахиня из Черкасс. Сама подкатилась ко мне…
— Сама? К тебе? — не поверил Фома.
— А разве что?
— Ничего. Просто странно. Монахиня сама… подкатилась.
— Не интересно — не буду расскажут, — обиделся Василинка.
— Не перебивайте его, — сказал Вовкулака. — Он по правде все говорит. Кто бы это просто так присылал монахинь из Черкасс, если монастырь, считай, закрыт?
— Итак-потому что! Вы бы ее увидели, что это за кобылица.
— Ну, хорошо, — примирительно сказал Фома. — А что было дальше? Подкатилась она к тебе…
И тут Василинка, разозленный тем, что на него до сих пор смотрят, как на мальчишник, рассказал такую историю, что в носу закрутило не только Фоме. Похоже было, что сперва он и не хотел сего рассказывать, но раз так, то нате вам. Когда все сёстры пошли к ужину, Василинка, не напитав у них работы, тоже сплентал своей дорогой. Двинулся о человеческом глазе как будто в сторону Мельников, а круг Гайдамацкого става крутнул влево. И тут спиной услышал, что за ним кто-то следит. Он разглядел украдкой, никого не увидел, да быстренько завернул к мельничанскому пути и там залег в придорожном рву. Когда слышит, кто-то все-таки чалапает по его следу, а потом через ров, прямо над Василинкой, перескочила черная рясофора, войнув на него женским духом. Здесь Василинка уже не выдержал, встал да как чихнет, аж та рясофора едва не упала со страха…
Далее Василинка рассказывал такое, от чего сам краснел, засекался, низко опускал голову и шапка ему сползала на нос.
Но и спиниться уже не мог. Монахиня объяснила ему своё любопытство тем, что он ей очень понравился, что она уже не может жить самими молитвами, ибо её грешная природа требует своего…