Еще совсем молодой казак Петрусь, который лежал на соседней кровати и шептал себе нищечком молитву, не выдержал, натянул на голову простыню. К нему первому и подошли.
— Нам твая галава не нужна, ты нам ладошки сваи пакажи! — Они содрали с Петруся простыню и вступились в его руки. — Ага, в седьмой раз барышня, ну так палучай!
Гахнул наган — Петрусева голова подпрыгнула на подушке, и он навеки заглох с дырочкой в лобби, даже не поняв, что они угледели на его руках. А че? Когда ладонь порепана и мозоляста, то, получается, ты пролетарий, а если чиста и щеголевата, то — буржуй.
— А это што за варешки такиё? — убийца уставился на Черновусовы забинтованные руки.
— Язва, — сказала Тина по-русски. — Страшние язви обсыпавшие иего руки.
— Сибирская, што ли?
— Ещьо пострашней. Прежде, чем сюда входите, вам следовало бы одеть марлевиет маски.
— Тваю мать! Емеля, рвём когти атседова!
Москалюги мигом отчитались из палаты, можно было перевести дыхание, но рядом лежал мертвый Петрусь, за стеной стонали раненые, и Черновуса вдруг охватил стыд за эти перевязанные руки. Было гнусное ощущение, что он кого-то перехитрил, выменял свою жизнь на Петрусеву смерть. Он даже не поблагодарил Тени за смекалку, за спасение, целый день пролежал молча, а вечером сказал ей, что уже совсем поправился.
— Помоги мне добраться до Мокрой Калигорки, — попросил он.
— Куда-ы-ы? — удивилась Тина. — Тебе ещё нужно поддужать.
— Да я здоров, как бык! — он сердито вскочил с кровати и выпрямился в наводнение рост, немного не доставая головой потолка. Но пошатнулся, взялся за металлическое быльце, едва не согнувшееся в его руке.
— Ну. И что дальше — снизу вверх смотрела на него Тина.
— Далее? Я начинаю новую войну. И тут меня никто не спинит. Даже ты, моя птичка. Слышишь? Я начинаю новую войну.
Он и в этот раз не попрощался с ней по-человечески. Пешком, обходя деревни и шумные места, добирался до дома. По деревням слышалась беспорядочная стрельба, жуткие крики, причитания женщин и валирования собак. Ночью небо полыхало заревами пожаров — издалека было видно, где порядкуют московские карательные отряды.
В Лисьей балке, недалёко от Мокрой Калигорки, его перестрелы казаки Семёна Грызла и привели к атаману — проверить, кто такой. Коренастый, хотя и приземистый, Грызло удивил прежде всего своим одеянием: синий жупан, расшитый желтыми позументами, шаровары, казацкая шапка-бырка, из-под которой над лбом сдержила прядь русыго чуба. Острые кончики усов были лихо закручены вверх, что придавало лицу атамана весёлое удальство.
— Откиля будешь? — смерил он Черновуса глазами. — Тики не крути хвостом, потому что моя сабля зразу слышит ложь.
Черновусу было нечего кривить душой, и Грызло ему поверил. Да и как не поверить земляку, если атаман даже припомнил его отца — разбирался-потому что чуть ли не со всеми лесниками в округе.
— Приставай к моему кошу, — предложил Грызло.
— Я не против, — ответил Черновус. — Но позвольте, господин кошевой, сперва проведать родных, а тогда уже посоветуемся, как быть дальше.
Грызло покачал головой.
— Что это за казак, который сокрушается за домом? Нет когда совещаться. Вчера в Мокрой Калигорке большевики расстреляли сорок наших людей, да еще повесили шестерых жидов, которые шили нам одеяние и сапоги. Надо немедленно поквитаться.
— Надо, — сказал Черновус, разглядывая атаманов жупан еще с большим интересом. Не верилось, что такую жупанину могли скроить калигорские жиды.
— Мы должны показать кацапам и нашим крестьянам, кто здесь хозяин, — вел дальше Грызло. — В городке стоит немалая часть, а если ударить знагла, то можно ее втолкнуть. Я уже сегодня могу выставить три сотни конных.
— Ночью! Надо ударить ночью, господин атаман, — вмешался в разговор казак с широко окоженным ртом, из которого выглядели немалые клыки.
— Этот любит воевать тики ночью, — снисходительно осмехнулся Грызло. — Из-за того и назвали его Вовкулакой. Не переживай, будет тебе и ночью.