— Не знаю.
Я прижал его шестом так, чтобы он отхлебнул вонючей твани.
— Вытащи меня отсюда! — рыкнул Терещенко-Метель, отплевываясь. — Тогда расскажу.
— Нет когда торговаться, — я снова обмакнул его аж по уши, а тогда поднял, чтобы он мог говорить.
— Трофименко можно найти! — форкнула чёрная от твани морда. — В Елисаветграде живут его отец, мать, сестра…
— Где?
— Улица Песчаная, девять…
На перешейке хлопнули выстрелы, застукотел пулемет.
— Сожалею, — сказал я. — Если бы ты не привёл за собой москалей… поболтали бы подольше. А так… извиняй. Мне пора.
Я выдернул шест из его руки.
— Пожди, — закричал он. — Ты еще не все знаешь!
— Извини. Как-нибудь в другой раз, хорошо?
Черная вода вкусно чмокнула и проглотила его с головой. На поверхность снырнули большие клубни.
Сердце мое рассмеялось. Я мерщей побежал к Мудею и тут услышал, что кто-то меня догоняет. Огляделся. За мной гнался… водяник. Его рожа была забрызгана тванию, к щёкам и лбу погубила ряска.
— Так ты с меня сделаешь заику, — сказал я Вовкулаке.
Скочив на лошадей, мы поторопились к своим и вскоре наткнулись на трех казаков. Василинка, Неверующий Фома и Гриц первыми отходили к ольшанику (там Фершал с Карпусем стерегли лошадей), чтобы верхом выбираться из Ведьминой Пазухи.
Василинка сказал, что на них подвинула чуть ли не сотня «красных фуражек», да пока их удалось спинить. Хорошо, что мы заняли оборону на узком перешейке между болотами, — большевики не смогли развернуться в лавку.
— Идите, — сказал я. — Сохранимся по ту сторону гати.
Мы с Вовкулакой погнали к месту боя. Из густых и беспорядочных выстрелов я понял, что враг жарит в эту сторону напоминание, демонстрируя свою силу и пытаясь оттеснить нас из выгодной позиции. Мы уже и так ее оставляли, только не все вместе. Вскоре я увидел еще одну тройку моих казаков. Шло только двое, третьего они несли на руках. Ходя и Бегу несли Захарка Момота.
Увидев меня, они положили его на землю. Я соскочил с лошади.
— Тебя ранило?
— Из нас, всех братьев, зостался один Бегу, господин атаман, — не открывая глаз, тихо молвил Захарко. — Глядите его, он у нас самый маленький.
— Захарку, не смей умирать, — так же тихо сказал Бегу. — Слышишь? Не смей…
Но Захарко его уже не слышал.
Когда мы с Вовкулакой доезжали до перешейка, большевики поперли вперед. Снова застукотел пулемёт Козуба, ударили карабины Ладыма и Цокала, который-то из них пожег гранату.
Красные побежали обратно, оставив на лесном прогалине нескольконадцать трупов.
За гущей мы припнули лошадей, я дважды каркнул, давая знать о себе.
— Бери Ладима и Цокала, — шепнул я Вовкулаци, — и быстро отходите. Мы за вами.
Я снял с плеча карабин и, прячась за деревьями, покрадьки пошел на левый край. Стал в кустах ивняка шагов в тридцати от Сутяги. Он лежал в углубине за кряжистым пнем, но смотрел не на пробел, где в любой момент мог появиться враг, а, как тот дятел, крутил головой. Искал кого-то глазами. И наконец-то нашел. Он увидел Козуба, который, держа под мышкой ручной пулемёт, оставлял свою позицию.
Внезапно Сутяга встал. Сняв с головы шапку, накинул её на дуло карабина и побежал прямо к врагу.
— Но стрелят! — прокатился крик по ту сторону перелесья. — Приказано, не стрелят!
После этого разоблачения вокруг растеклась вязкая, ощутимая на ощупь тишина, о которую, казалось, вот-вот споткнется Сутяга. Зацепится и упадет. Однако он не падал, он уже добегал до густого березняка, где скопились «красные фуражки». Бахнул карабин. Сутяга, дрогнув, медленно повернулся в мою сторону, словно перед смертью крайне должен был знать, кто его убил. Посмотрел и навзнак упал на землю.
Затрескотели ружья, послышалась команда «Впорёд!», «красные фуражки» высыпали на пробел. Справа от меня отозвался короткой очередью «люйс», но Козуб стрелял уже на ходу, и это был не тот огонь, который мог их остановить. Большевики стаями перебегали поляну. Когда я выскочил на лошадь, один из них прямо передо мной выдвинул из ивняка свою распашевшую мармызу. Я всем корпусом шарпнулся в сторону и тут услышал, как тихо щелкнула его винтовка, дав осечку. Дослать второй набой он не успел — я с такой силой угатил его кольбой между бровей, что там открылся третий глаз.
Развернув Мудея, я помчался к Козубу, который тоже бежал ко мне, держа под мышкой «люйса». Я на ходу подал ему руку, Козуб выбросил ногу на подъем моего сапога, обоперся, как о стремя, и моментально вылетел на круп коня. Мудей склонился, но тут же ушел в галоп. Над нашими головами тонко зацелкали пули.
— Козуб, ты молодчина! — окликнул я. — Вся поляна в трупах!
Он молчал. Я думал, Козуб что-то спросит о Сутяге, но он и дальше молчал, будто ничего не видел. Я слышал только, как трется о мои ребра тулуп его «люйса».
— Давно ты их так не косил, э?