«Пчеловодо» кобыла исчезла в кустарнике, да я был уверен, что Мудей свое наверстает. Он, молодчинка, «обхаживая» к арабке, тоже мне подмог. Я всей душой хотел поверить в атаманово воскресение, но остерегался предательства — пригладать мог и лесник Гудыма, и Черт, и Веремий, хотя в его ковар верилось меньше всего: если бы чекисты обрабатывали атамана в своих целях, то не трогали бы семью. Да пусть там как, а местом встречи я выбрал Ведьмину Пазуху, где нас не могли окружить, и еще задолго до семи вечера сам расставил ребят в «секрете». Мы с Вовкулакой, поджидая гостей, готовы были ко всему. А когда увидели их с близкого расстояния, меня насторожила «пчеловодородная чистая вышиванка и его кобыла. На ней и знаке не было от той усталости, которая мрачной тенью лежала на наших лошадях. И красавица эта-арабка почти всю весну провела в болотах?
Мудей, срывая копытами грудь дёрна, донёс меня до края Ведьминой Пазухи, где начиналась топица. И тут между кочками осоки я увидел «пчеловода». Его магометанская кобыла барахталась в заболоченной колбане, силковываясь выбраться на твердое.
Но ведь и змеюка! Извиваясь в грязи, она все-таки выхватилась на милке и рванула к суходолу прямо на меня. Я возвел наган, прицелился как раз в ту ямку на шее, которой Магомет обозначает породистых лошадей арабской масти. Но выстрелить не успел. Выскакивая на сухой бережок, арабка зацепилась передними ногами за небольшой обрыв, ограничивавший болото, земля под её копытами сдвинулась, а кобыла с диким ржанием завалилась на бок. Упала так значила, что всадник не успел взлететь с седла, застрял в стременах и лошадка всем туловищем налегла ему на ногу. Он закрутился, как уж под бревном, но выбраться не смог. Кобыла тоже не подводилась — видно сломала ногу. Из её нутра вырвался хриплый стон.
Я соскочил с лошади и, не выходя из-за кустов, сказал:
— Брось револьвер, а то застрелю.
Он лежал неподвижно, словно обдумывал предложение, а потом наугад выстрелил в мою сторону. Раз, второй, третий… Так стреляют от страха. Впопыхах, слепо, как будто целятся в саму смерть, подступающую неизвестно с какой стороны.
— Так мы так и не поговорим? — спросил я.
Он, сукин сын, понял, что я хочу взять его живым, поэтому повел себя вызывающе. Таки выпрятал ногу из-под конячьего туловища, вскочил, дважды выстрелил в мою сторону и, прихрамывая, побежал. Побежал… в болото. Знал, что убежать по сухому не удастся, а между трясины — здесь еще, как кому повезет.
Сломав молодую вильшичку, я быстро обчухал ветки. Идти в болота без шеста было бы самоубийством. «Пчеловод» уже отошел шагов на сорок. Перескакивая с островка на островок, из кочки на кочку, я отправился по его следу. Под ногами чавкотов мочар, а дальше уже черная твань булькотела ядовитым смородом гнили. Идти становилось тяжелее и тяжелее.
Снова грянул его револьвер, пуля чихнула над моей головой. «Пчеловод», засев за толстой березой, стоявшей «по колена» в воде, все-таки прицелился с левой. Но ведь… в его барабане остался один набой. Теперь будет стрелять только с близкого расстояния.
Прячась за кустами, я накренцы (аж вода плескала за пазуху) подкрался к нему сбоку, остановился шагов за двадцать и, когда выпрямился, увидел ощетиненную фигуру, смотревшую на меня сквозь черную машкару. «Пчеловод» слышал, как я подкрадывался, по болоту тихо не пройдешь, но надеялся, что подойду ближе — на отдаль, с которой он не промахнется.
— Брось оружие, — еще раз приказал я. — Иначе прикончу.
Я свёл наган и выстрелил ему в ногу. Пуля попала чуть ниже колена, да он снова бросился бежать — побрёл напрямик из-за затянутой ряской колбани. Вода достала ему по пояс, он еще с большей натугой рванул вперед и провалился в грязь по грудь. Трясина притьма ухватила его за ноги и стала жадно засасывать. Выпустив револьвер и забыв о боли в сокрушенном запястье, «пчеловод» гребся обеими руками в багне.
Когда его засосало по плечи, он понял, что это конец.
Над поверхностью грязи сдержила только машкара в перехнябленном глыбе, которая напоминала чудернацкую голову водяника или головешку болотника.
— Помоги, — удивительно жалобно попросил он.
Я протянул шест, «болотник» ухватился левицей за ее конец, но я сказал:
— Сними свое чуперадло. Иначе пойдешь ко дну.
— Не могу, — простогнал он. — У меня перебита рука.
— Сможешь, — я шарпнул шест к себе, она выскользнула из его левицы. Драговина удовлетворенно пяткнула. — Ну! Сбрасывай, а то опоздаешь.
Он резким движением рассупонил удавку на шее, сорвал бриля с машкарой и бросил его на раскаченную твань. Я увидел длиннобразное, искаженное ужасом лицо, похожее на еще одну маску. Овва!
— Вот это так встреча, господин сотник! Какая радость! — Это был «начштаба Черноморской повстанческой группы сотник Вьюга». — Разве я не говорил, что догоню вас? Тогда, как вы заманивали меня в Звенигородку?
Сам страх смотрел на меня его пяленными глазами.
— А где же господин полковник? — спросил я. — Как его…
— Гамалий.
— Я спрашиваю настоящее имя.
— Трофименко… Пётр.
— А твое?
— Ефим Терещенко.
— Я, Ефим, и Петра дожену, — сказал я. — Где он теперь?