Если веремиева воскресения не чаял сам Черт, то Чёрный Ворон и подавно. Теперь он не имел права даже колебаться, ехать или не ехать в Ирдынские боли. Должен был дать отчёт Веремию о судьбе Ярка. Рассказать по искренности, как все получилось, и еще не угадано, как на то посмотрит Веремий. Казна-что — вместо радоваться, что атаман жив, Ворон потерянно смотрел на Сутягу.
— Как же он вдохновлял тебя, тот Черт? — с подозрением спросил он.
— Да не он меня, а я его.
— Ты? — переспросил Ворон. В их деле это порой много значило: кто кого «нашел». — А ты в этом уверен?
— Я, я, — утвердил Сутяга и рассказал, как зашёл в Топорном лесу к знакомому им леснику Гудыме (Ворон давно его знал, именно Гудыма когда-то их предупредил, что чека раздает лесникам стрихнин, лишь бы подсыпали яд атаманам), так вот Сутяга оставил Ладыма и Цокала сторожить на улице, а сам зашёл к Гудиме и застал у него не кого-нибудь, а этого же Чёрта, Веремиева адъютанта, которого узнаешь за версту через его круглое совиное лицо и закандзюбленый нос. Ну, помонели немного, — вел дальше Сутяга, — подобедали, а тогда Черт и говорит, что да, языков, и да, пора сойтись воедино и ударить вместе на Смилу, чтобы Тясмин кровью подплыл. А чего ж, согласился Сутяга, давно пора. Черт тогда еще как-то так интересно помялся, покавал своим закандзюбленым носом и дал понять Сутяге, что их атаманам есть о многом поболтать.
— Где же и когда они хотят встретиться? — спросил Ворон.
— Господин атаман, — удивился Сутяга. — Разве я мог самовольно о таком договариваться? А связь — он та же. Через Гудыму.
Ночью отряд отправился на Белозерье. Ехали уже не чертовым числом — четырнадцатым стал «дикий» Гриц. Любо было смотреть, как он лихо держится на лошади, доставшейся ему от отого безбожника, которого встрелила молния на сливочке горы Прылица.
Он, этот одолженный жеребец, был самый сытый среди всех их лошадей, которые давно перебивались на подножном попасе, — Ворону было невдомек, как Мудей на таком фураже скучал по горячему делу. Погоди, товарищ мой, может, еще деждем настоящего боя, говорил ему Ворон, — вот как пойдем на Бобринскую, то будет тебе где погреться. Черт, разумеется, преувеличивает об огне до небес, потому что кто знает, какую еще печать апокалипсиса нужно сорвать, лишь бы этот народ снова проснулся, но даже малой ежтой должны стоять до конца. Думаю, с Веремием мы найдем общий язык. Наши тропы раньше не сходились, да пересеклись они, вишь, вне нас, скрестились тесно и, можно сказать, кровно, мы теперь словно родные братья, так что я не верю, что Веремий упрекнет меня хотя бы словом.
Я больше волнуюсь за Тину, ты же помнишь, товарищу, Тину, мою сероглазую птичку, которая теперь так далеко, что не доехать нам с тобой, не доехать и не докрикаться. Нет такого дня и часа, чтобы я ее не вспомнил, нет-нет да и кольное в самое верхнее сердце, но боль эта мне по душе, это, может, единственное, что у меня зосталось.
Минуя Сокирне, я послал Вовкулаку к леснику Гудыме, а сам повёл отряд к Ирдынским болот, где уже на рассвете мы остановились в Ведьминой Пазухе. Несмотря на такое неприветливое название, это была уютная мисцина среди багон и трясин, где мы ташировались уже не раз — последний раз тогда, когда сотрясали гамазеи на торфяных выработках у Ивановой Плотины. Здесь росли преимущественно кустарниковые ивы, а над ними вздымались старезные ольхи, берёзы, местами возвышались даже осокоры, которые тоже приживались на болотистых местах. Низом стелились приземистые кусты вечнозелёного багульника, что как раз начинало цвести беленькими звёздочками, разливая вокруг дразняще-сладкие благовония.
Ведьмина Пазуха влекла меня тем, что лишь с одной стороны к ней был неширокий ковар по суше, а дальше этот островок обступала топица, в которой между гнилыми колбанями мы давно нащупали «запасной выход». Кто его знал, тот в случае опасности мог выбраться из Ведьминой Пазухи на сухое, а у кого нет — были шансы попасть в гости к водянику. Да и «знавец», оступившись, мог тут шурнуть в такую вязкую хлань, из которой уже не возвращаются.
Поэтому в этом деле я больше полагался на Мудея, который видел «ведьмину гать» не глазом, а слышал ее копытами. Недогодой Ведьминой Пазухи были, разумеется, комары, но что сделаешь: хочешь тепла — мирись с комарами. Зато уже к полудню Ходя принес Карпусеви «на кухню» «леденящая» и две дикие курочки.