Ветряная мельница стояла холодная, закостенелая, давно уже здесь не мололась, замок с двери был сорван, крылья сбрасывались на перекошенный крест.
Аннушка взошла на приступку, которая так заскрипела, что у неё похололо внутри. Если бы здесь был Веремий, он бы увидел ее еще издалека даже сквозь щель и, разумеется, отозвался бы, не ждал, пока у нее выскочит сердце. Не думает же он, что это какая-то бабушка сюда приблудилась. «Его там нет, — рассуждала себе Аннушка, — но кто же тебе, голубка, сказал, что это он тебя должен тут жедать, а не ты его. Заходи, загляни в ветряную мельницу, не бойся. Если тебя кто-то чужой пантрирует, то уже не уйдешь».
Она поднялась рыпучими приступцами к двери, с трудом их открыла — протяжный скрежет дернул по душе, и холодный сквозняк войнул из темной пустоши, пропахшей мышами и птичьим пометом.
Похоже, никого здесь не было. Ни своих, нет, слава Богу, чужих.
А если Веремий оставил в мельнице какой знак, то как она это увидит?
Аннушка робко поставила корзины, на ощупь нашла в ней свечу, достала спички, да только засветила огонь, как в поддашье что-то залопотало, забилось, она вся сжалась, не дышала, пока наконец догадалась, что то проснулись от света или летучие мыши, или совы. Пересиливая страх, взглянула вверх и увидела двойко горлиц, смирненько сидевших на жерновах с приплющенными глазами.
Аннушка погасила свечу, взяла корзины и вышла на улицу, где было не так страшно, как в мельнице. Ей ничего не оставалось, как ждать.
Может, Веремий еще поступит, а может, его по пути что-то насторожило или всполошало. Аннушка до боли в глазах вглядывалась в темноту, вслушивалась в ночь, пока поняла, что его не будет.
Поколебавшись, завязала в белую шматину горбушку хлеба и несколько уже холодных бараболь, затем снова заглянула к мельнице, положила тот узелок за порог. Причинила рычажные двери, вновь зависшие ржавыми занавесями, и ушла. Ушла, так и не заметив здесь еще одну птицу, которая примостилась на крыле ветряной мельницы. Это был черный ворон. Он смотрел вслед Ганнухе и, хотя был слеп на один глаз, видел все, что его интересовало. Сейчас ворон как-то так чудесно шею шеей и крыльями, словно «пожал плечами».
Ничто так не подавляет мужчину, как безнадега.
В первый раз она заглянула нам в глаза осенью двадцатого года после замирения поляков с русскими. Украинская армия, которую мы так выглядели и с которой собирались вымести москаля из родного края, перешла Збруч, где поляки, бывшие наши союзники, бросили ее в лагеря с полным завешением оружия. Но мы еще этого не знали. Не ведали всей правды. Нас кормили легендами, а потом кое-кто из нас и сам начал их придумывать. Так легче было. Я же верил только в одну легенду — ту, которую мы оставим после себя потомкам. Чем дольше продержимся против оккупанта, тем больше надежда на предстоящую лестницу нашей борьбы. А если сейчас сложим оружие — то это уже на веки вечные.
Если бы мы знали правду о нашей армии, правительстве, о растерянности наших главных проводников, то могли бы и сами все вернуть иначе. Могли собраться воедино и пойти на Киев. Да недоставало нам гетмана, который бы подавил анархию и самоправство.
Бодай такого, как Василий Чучупака, — терпеть не мог болтунов, имевших языки длиннее сабли. Никогда не забуду, как на шумном совещании в монастыре он хлопнул о стол рукоятью бельгийского бравнинга — и залегла такая тишина, что слышно было, как в старом сволоке шевелится шашиль. Любил порядок, послушание и хороший табак. В комнате игуменьи, где Василий разместил свой штаб, плавал дым дорогих сигарет, на столе перед ним лежала красная коробка «Camel» с одногорбым синим верблюдом, и всем было понятно, что атаман Холодного Яра недавно потрусил эшелон с деникинцами.
Можно, можно было бы идти на Киев, если бы не слепая вера в возвращение нашей армии. В сентябре двадцатого, когда в Мошнах собрались три шалаша холодноярцев (уже под предводительством Деркача), когда поступила Степная дивизия Костя Голубого, подоспели отряды Февраля, Голого, Мамая — нас только в этой местке насчитывалось тридцать тысяч, а сколько же было по всей Украине!
Ну хорошо, сошлись, а чем закончилось?
Взяли Черкассы, переполненные красными с их бронепотягами, митрельезами Гочкиса и дальнобойными пушками (из Днепра даже гатили бронеплавы), сокрушили москалей впень, хотя и не одному нашему коню хвоста оторвало, потом набрали соли, мыла, спичек, табака и разошлись по своим углам вместо того, чтобы идти дальше. Э, что теперь говорить! Поздно об этом говорить и думать.