Правильно тогда сказал Трофим Голый, когда мы стали перекурить при дороге: «Мой вояка — серая крестьянская кобыла: хочет — везёт, хочет — нет. Набрали дяди доброго крама, так уж рвутся домой женщин порадуют. Они, видишь ли, привыкли больший круг своих стрех воевать. А то б…» — Голый замечтанно взглянул в небо и увидел на телеграфном столбе два необорванных провода. Мгновением достал мавзера: бах-бах — и провода повисли, а Трофим так, как будто это ему было завыигрышки (таки любил атаман позадаваться), дул в дуло мавзера и окликнул к своим казакам: «Заводи нашу!»
И поехали головке на городищенские насиженные гнезда, затянув любимую песню:
Пели так, словно по Украине было прежде всего их Городище и близлежащие села возле него, а они вот заехали в дикие поля, налетели в черкасские края погулять да и попускали здесь своих коней пастись.
Но это было время, когда казалось, что все еще впереди. То время истекло, наступил час призрачных чаяний, одчая и невероятной усталости.
Иногда из-за границы нет-нет да и появлялись посланцы, клявшиеся, что там, по Збручу, собирается на силе и формируется новая наша армия, что вскоре прозвучит общий лозунг — сигнал к всеукраинскому восстанию. Это они так поддерживали наш дух.
Однако надежда на победу таяла, а нашей армии не было и не было. Думаю, что, если бы не черный тупик, мало кто из повстанцев заломился бы, пошел на амнестию, предал лес. Нервы больше не выдерживали. И у меня они тоже были не железные. Я уже терпеть не мог зарубежных эмиссаров, приходивших нас подбадривать, готов был расстреливать их как провокаторов. Весной двадцать первого еще один такой умака прибился к нам, выпорол из подкладки полотнянку[9] (которая свидетельствовала, что он является представителем повстанческого штаба Юрка Тютюнника в Польше.
— В летнее время все начнется, — говорил он. — Украинцы в польских лагерях уже получили оружие, с нетерпением ждут главного приказа. В августе над Украиной будут кружить самолеты, делать мертвые петли, и то будет лозунг — сигнал к началу всеобщего восстания. — Он поднял вверх пальчика и прижишил голос, как будто выказывал бог знает любую тайну: — Будьте внимательны, запомните: самолеты будут делать мертвые петли.
— Слушайте, вы! — перебил я его. — Ваши байки и ободряшки нам не нужны. Мы уже три года воюем без вашей помощи и, слава Богу, держимся. А если вы такой одукованный[10], так езжайте поучать кого-то другого. Иначе я вас арестую!
— Да как вы так можете, господин атаман? Вы же сеете среди повстанцев уныние!
— Зато я никогда им не лгу.
— Я уже был и у атамана Загороднего, и у Голика-Залезняка, и у Гупала… Все они выслушали меня с пониманием… — и далее плён чушь эмиссар.
— Вы их своими ложями заведете под глупого хату. А меня — нет. Уходите отсюда, потому что я вам покажу, что такое мертвая петля. Вон на том дубе.
Я его выпихнул из нашего лагеря, как паршивую овцу. Потом немного сожалел: может, погорячился? Какая же то тяжкая вещь — не верить обещаниям, если они совпадают с твоими чаяниями.
«Бандой Черного Ворона совершён дёрзкий наслет на Лебединский сахзавод, гдёт во врем агитационного культурного мероприятия в клубе завод бандиты устроили нациалистический шабаш. При этм они произвели кровавую расправу над ответственными советскими работниками, вседствые которой ест мнимого убитых и раненых.
Бандиты также забрали с завода около 100 литров спирта, двести пятьдесят миллионов советских рублей из кассы. Трудность их поимки состоит в том, что активное ядро банды Холодного Яра имеет место на мелки группы с целью ускользновенения из удара ахвативших эго со всех сторон частей 74 бригады, 467 и 68 полков. Пользуясь густой леса и чрезвычайной пересечённостью местности, бандиты вновь активно группируются вне холодноярских лёсных массивов шайками по 40–80 человек, а потом при первой необходимости собереваются в больное крупные отряды.
Губинформатор