И тут началось самое интересное! Храбрецы кавполка, увидев, что к хутору сбегают буденновцы, а вслед за ними гонится некая банда, с криками «ура» рванули в атаку на преследователей. Их остановил пулемётный огонь летучего отряда. Кавалеристы спешились и с колена открыли стрельбу по своим. Так «радимие» воевали между собой минут пять, пока наконец дотумили, что здесь что-то не то. Поняв, они с тройной яростью бросились догонять казаков, которые тем временем тоже поймали гаву. Вместо того чтобы убегать чемдужь в лес, ребята потрещали глаза на эту комедию, ждали, пока красные перетолкут друг друга, а тогда уже и самим наброситься на то, что зостанется. Вурдалака даже приготовился развернуть знамёна, чтобы была веселее — атака с красным флагом под возгласы «Слава!» могла напугать и самого люципера.
Да москали уже перегруппировались и, разделившись пополам, пошли в обход балки по подковой. Пока отряд Ворона выхватился наверх, красная кавалерия неслась уже в каких-то двухстах шагах. Принимать бой, навязывающий его враг, да еще в открытом поле — не партизанское то дело. Казаки нападали знаскоку нежданно-негаданно, их козырной картой была неожиданность.
Рассыпавшись полем, чтобы избежать прицельного обстрела, они помчались в лес, который виднелся вдали черной полосой. Но лошади устали, загребали ногами, надсадно храпели. Чёрная полоса становилась отчётливее, лес ближе, однако враг уже сопел в спину.
Отстреливались из револьверов в спешке, наугад, хотя Ворону удалось снять с лошадей двух самых прытких кавалеристов.
Застрочил ручной пулемет, сбросил вверх руками и покатился на землю Маковой. По обе стороны от Ворона дыбом встала трава. Пули уже не свистели, а фуркалы — то полетели пресловутые «дум-дум», которые, попадая в жертву, не оставляли ей ни единого шанса.
Упал конь Ёжа, тот залёг, положил на коня карабин — пах-пах, и заглох. За ним вылетел из седла Добривечер, нога застряла в стремени, испуганный жеребец волочил его по земле.
Вурдалака уже под лесом сам развернул своего румака им навстречу.
«Тика-а-ай, я заступлю!» — крикнул к Ворону, высоко, почти в наводнение рост, поднялся в стременах и пожбурил гранату — одну, вторую. С бешеным ржавлением вздыбились передние скакуны, сбрасывая с себя всадников, а мчавшиеся за ними лошади закрутились, замесили ногами на месте. Тогда который-то из кавалеристов ответил Вовкулаке тем самым — граната, зашкварчав в воздухе, разорвалась под его румаком. Лошадь упала, перевернулась набок и, дрыгая ногами, начала биться головой о землю.
А контуженный Вовкулака вместо того, чтобы бежать в лес, заходился снимать седло…
Теперь трудно сказать, был ли он зарублен на месте или захвачен живым, чтобы замордовать на допросах. Перед глазами у Ворона и сейчас стояло это почти уродливое и такое свое лицо, похожее на устрашающую маску — ощиренное, с красными голыми веками и лысыми бровями, которые Вовкулака обжаривал у ночных костров. Если ночью не было работы, он превыше всего любил посидеть круг очага, подмухать в него, пока не сожжет ресницы и брови, не наглотается дыма до глубокого кашля. Может, от того огня лице его было окоченевшее и красное, как медный котел, одначе Вовкулака не променял бы свою физиономию ни на чью другую. На некоторых она производила куда большее впечатление, чем бомба в его руке. Особенно когда Вовкулака выходил на сцену…
Тогда они делали трус на Лебединской сахароварне — вышел такой водевиль, что сам леший позавидовал бы. Еще через неделю вестовой принес молву: в следующую субботу в клубе сахарного завода соберется чуть ли не вся уездная верхушка, приедет начальство из Шполы, Звенигородки, Кальниболота, чтобы отгулять праздник урожая. Это они выполнили месячный план заготовки хлеба, содрав августовскую «развёрстку». Будет концерт, местный любительский кружок даже готовит спектакль «Шельменко-денщик», после чего, конечно, грянет банкет.
Ворон почувствовал, как у него замлоило под «ложечкой» — так было всегда, когда предчувствие предвещало интересную работу. Он любил громкие пиры и также готовился к ним на совесть. На этот раз первым делом постановил не делать в ближайшие дни никаких выпадов, затаиться в Лебединском лесу вплоть до субботы. Только ночные отовсюду ходили на выводки, среди них, разумеется, и Вовкулака, который, помимо важных известий, где-то раздобыл еще и книжечку Квитки-Основьяненко. Теперь он подолгу сидел с той книжечкой у ночного костра, жадно что-то там отчитывал, как будто это был детальный план их нападения на Лебединскую сахароварню.
После того чтения Вовкулацы что-то сделалось с языком, словно ему языка на другую сторону повернуло, так как уже субботним утром он произносил к Ворону:
— Я, ваше высокоблагородие, Шельменко-денщик, будучи сказайте, не люблю неправды опущ хрена, правдой живу на свете и, будучи, всем ее в глаза так и сыплю, словно песком.
— Да сип уже, — рассмеялся Ворон.