— Так итак вот. Истинно глаголю вам, ваше высокоблагородие, тее-то будучи, что не надо было нам тую машину запредельную жечь, вот бы сейчас, будучи, и подкатили бы на ней к клубу, яко проверочная чреобыкновка. Да позакак писанеет глаголит, что жженого не воскресишь, то поедем, ваше высокоблагородие, на фаэтоне. Кто-то, будучи, верхом поедет, а мы, несколько душ, с кучером покатим на фаэтоне, чтобы некоторым в носу закрутило.
У них действительно была припасена для такого дела рессорная бричка с откидным верхом, на которой ездил покойный смелянский начмил[12] Косовороткин. Начмела они, перестров в Балаклее, вежливо спровадили есть землю, а фаэтончика, вишь, сохранили. Напинало на нем было очень кстати, потому что еще утром стало супиться на дождь, и они даже стали переживать за красное начальство, лишь бы непогода не сорвала им праздник. Что касается самой операции, то оно с дождем, наверное, еще лепше, сотня охраны завода, смешанная из москалей и китайцев, может нализаться еще до полудня (спирта на сахарный — утонуть можно), тогда с ними легче будет болтать. Ворон решил, что для такой болтовни хватит двух десятков казаков, чтобы меньше привлекать внимание на подъезде к Лебедину, да и тех надо разбить на небольшие группы и запустить с разных сторон.
К полудню, когда должны были начаться урочистости, набухшее тучами небо уже погурило предгрозям, однако сквозь врата сахароварни то и дело проездили брички, бидарки, подводы, верхушки и останавливались во дворе ближе к клубу, где их встречал медным рёвом оркестр. Хорошо наобеданные гости (потому что где еще тот праздничный ужин!) — краснопикие, масные, распашевшие, в парадных френчах, рыпучих сапогах и портупеях, — леньковато-весело козыряли друг другу, ручкались, что-то там себе погуковали для годится и почтением сходили на крыльцо. Здесь, у дверей, стояло двое красноармейцев в белых кителях, они проверяли документы, а перед некоторыми начальниками только вытягивались в струну и отдавали «честь».
Зал был просторным, они развальковато вседались кому где принадлежало, потому что всякий и везде знал свое место — кому ближе к сцене, а кто-то, может, и средоточивейшего ряда еще не доскочил. Вот так, без толчеи и суеты, гости заполнили залу до отказа, поснимали фуражки и заходились обмахивать ими потные лица — здесь и так варило перед грозой, а еще напыхали такими испарениями, что мухи падали на лету.
Начальник Звенигородской уездной ЧК Сеня Кацман — симпатичный молодой человек, только сухоребрый и косенький на один глаз, — сидя в первом ряду, тоже обливался потом, но не снимал ни фуражки, ни кожанку, потому что, говорили, любительским драматическим кружком заправляет такая галстук (она и сама будет играть в пьесе), что должен держаться форса.
По правую руку от Сени Кацмана сидел дежковатый начальник упродкома[13] Сыромятников, из пащеки которого тхнуло, как из жомовой ямы, а левобочь крутил по сторонам утиной головой начальник ревкома Долбоносов. У него и правда был нос-долото, приплюснутый и длинный, как у качура.
Возле Долбоносова сидел, высоко закинув ногу на ногу и помахивая носаком хромового сапога, военком Красуцкий, добродушный хитрый хохол, щегольский и наодеколоненный, как и все потайные пьяницы. Сеня Кацман, по правде сказать, глубоко в душе презирал и Сыромятникова, и Долбоносова, и Красуцкого, слепо делавших свою работу, не понимая политического момента.
Это они, болваны, придумали опьяненный бесхлебный праздник урожая, забрав в хохла все до зернины. Ничего, поступит время — и Сеня им припомнит, кто дразнил гусей, компрометируя власть. А сейчас он сидит между ними только по долгу в надежде, что хоть спектакль оправдает его приезд на это идиотское сборище. Не так же спектакль, как тот галстук, что будет играть сегодня на сцене.
Еще сильнее Сеня презирал голодранцев, сидевших позади, — всех отих комнезамовцев, партийцев, активистов, которые были никем, а хотели стать всем только из-за того, что, лентяи, светили голыми сраками. Ничего, поступит время — и Сеня поставит к стенке этих крикунов с вечно голодными глазами. Сначала их, потом Красуцкого, тогда Долбоносова, за ним Сыромятникова. Нет, наоборот, сперва Сыромятникова, потому что от него так тхнет, что Сеню вот-вот вывернет.
За активистами и всякой босотой сидели в последних рядах, держа между колен винтовки, три десятка красноармейцев, — этих нагнали сюда охранять почтенное собрание. Им до одного места и это праздник, и спектакль, но должны сидеть на чатах, чтобы и комар не влетел в зал. Сеня этих стрелять не будет, такие, как они, сами будут стрелять, выполняя его приказы.
А всех остальных к стенке: «Аго-о-онь!!»
Сеня вздрогнул, потому что на улице и правда тарахнуло. Начиналась гроза.
— А этот клубушко с грамаатводом? — забеспокоился Сыромятников.
— Но боись, — скосил на него глаз Сеня. — Здесь тебе ночево ние гозит. Это сама пгигода пгиветствует нас небесным салютом! Пага начинать.