Тем временем в клуб подкатил фаэтон — как раз тогда, когда ударила молния и стряхнула на землю тяжелые капли дождя. Из-под напинала выскочило четверо запоздалых, но очень строгих «начальников», один из них был бородатый, поэтому охранник в белом кителе, стоявший на крыльце, попросил предъявить документы.
— Пшол вон! — грянул на него бородач. — Ты что, не отошь — губчека! Щас я лечно проверю, кого вы вздесь собрале!
— Но… пазвольте.
— Долой с глаз оба! — сказал бородач таким тоном, что «белые кительки», ухватив ноги на плечи, дременули в свою кассарню, где уже также порядковала вездесущая «чреобычнока».
Охранную сотню завода аккуратно разоружали до выяснения особых обстоятельств.
Трое «губчекистов» тихонько зашли в зал, а четвёртый из коридора шмыгнул за кулисы. Может бы, на них обратили больше внимания, если бы именно здесь не сорвались аплодисменты — публика потребовала начинать.
И все началось. Раздвинулся занавес, на сцене появился… солдат ещё аж тои древней-древней царской армии, в белой бескозырке, белых брюках и синем мундире с красными отлогами.
— Шельменко-деншчик, — прокатился шепот в зале. — Ты сматри, какой страшный, шельма.
Но страшной у солдата была только мармыза. Когда же он заговорил, то по рядам прокатился смешок.
— Я, Шельменко-денщик, будучи сказают, не люблю неправды опущ хрена, правдой живу на свете и, будучи, всем ее в глаза так и сыплю, как песком. А потому, будучи, и глаголю вам так, как книга пишет. Попрошу всех предъявит документы!
Шельменко, оскалев зубы, сделал в зал такие круглые глаза, что все засмеялись. Даже солдатня, сидевшая в задних рядах, замергла, словно по команде, хотя и не второпала, к чему он клонит, этот ряженый комедиянт.
— Я, будучи, не тот денщик, что вы себе думаете, — вел далее сумасброд Шельменко. — Я, тее-то, денщик начальника губернской чека и, будучи с ним в отсоем зале, еще раз приказываю всем предъявит документы.
Он прибаулок и, пока растерянная публика переглядывалась между собой, выхватил из кармана «кукурузу», замахнулся ею и зарычал:
— Всьо оружеет на пол! Клуб окружон и в случает сопротивления будёт забросан гранатами!
После такой команды все сидевшие в зале шугнули глазами на дверь, но с места никто и не рыпнулся: у выхода стояло трое неизвестных, каждый держал в одной руке гранату, во второй — револьвер.
— Выпалнят предание! — гаркнул бородатый, щелкнув безопасником бравнинга.
На какое-то мгновение в клубе спрессовалась тишина, потом ее всколыхнул крик начальника ревкома Долбоносова:
— Прекратите идиотское шутки!
Он вскочил на ноги, правая рука потянулась к кобуре, но тут грянул выстрел — сумасшедший Шельменко послал пулю с кольта прямиком в его переносицу. Мечта Сени Кацмана отчасти сбылась. Долбоносов шарпнулся, обмяк и с трудом опустился на свое место. Его утиная голова упала на грудь, нос-долото нацелился в пол, показывая, куда сказано было сложить оружие.
— Может, кому-то ище не понятно? — повел кольтом по первому ряду юродивый Шельменко.
Сеня Кацман, Сыромятников, Красуцкий, а за ними и другая козырная братия, хапливо отстегивали кобуры вместе с пасками, бросали додольное оружие, демонстративно отодвигая ногами дальше от себя.
Красноармейцы в задних рядах также загрюкали ружьями об пол, мешая друг другу и бряцая дулами, потому что длинные трехлинейки аккуратно не вмещались у ног.
Чтобы они шевелились быстрее, один из контроллеров, которые бодрствовали зал, — это был Петрусь Маковой, — подошел к задним рядам и так замахнулся гранатой, что москалики в один мент понагибали головы, заслонив руками уши, словно боялись не «кукурузных» осколков, а только оглушительного взрыва.
— Атставите! — крикнул оглашенный Шельменко. — Всем растулить уши, потому что сейчас наш самодеятельный хор исполнит славень «Еще не умерла Украина».
После лихового взмаха его руки, в которой поблескивал кольт, на сцену высыпало нескольконадцать хористов (они же все-таки, видно из всего, собирались играть и комедию, ибо облечены были, как лицедеи, — кто в сурдуте с галстуком-бантом, кто в старорежимном офицерском строе, кто в драной крестьянской куцыне, одна же прахрешая барышня красовалась в рюшах, оборках и кружевах), так вот, эти хористы-лицедеи мельком выстроились в три рядочки, убрав более каждый серьезный вид под торжественный момент.
Однако причинный Шельменко и дальше загадывал свои прихоти: Происшествия: Lenta.ru.
— Всем, кто есть в зале, приказываю, будучи, встать и, тее-то, вместе с хором по правде петь наш славень! А кто не сможет, не будет знать слов или еще по какой глупой причине, тот будет, извиняйте, расстрелян сейчас же.
После такого предупреждения публика встала на ноги, кроме, разумеется, начальника ревкома Долбоносова, которому уже подвивали черти. Увидев, как встало начальство, выструнчились, конечно, и москалики в задних рядах. Они и с оттуленными ушами плохо смыслили, чего от них хочет этот сумасброд с волчьим оскалом. Да когда речь идет о расстреле, то и глухой уторопает, что ему говорят.