— Пустое. Вы же нас заставли это делать, разве нет? — и снова этот ироничный ухмылок.
— Скажете, что пели под страхом смерти. Может быть, так бы оно и было, если бы…
— Что?
— Если бы отказались. Прощайте, Тина. Мне пора.
— Прощай, атаман, — холодно, хотя и на «ти», сказала она. — Даст Бог — увидимся. — Точь-в-точь так она когда-то попрощалась с ним у ресторана «София» в Умани.
Он вернулся и быстро ушел. Да пораз услышал ее оклик:
— Атаман, не задавайся!
Оглянулся, удивленно скинул бровями.
— Вижу, ты так ничего и не второпал.
— Что?
— Это я все придумала, — сказала она. — И спектакль, и все это сборище.
— Вон как!
Но Ворон сначала ее не понял. А когда дошло — остолпов.
Вот почему все легло так в масть.
Злость сгонял на недобитках красного залога, охранявшего сахароварню. Именно тогда ребята, справившись с «радими», подвели к колоде китайцев. Их также подержали под дождём — стояли мокрые как хлыщи и чокотали зубами. У одного из них голова спереди была голомоза, а на затылок спадала туго заплетенная косичка. Он гордо держал эту круглую, как арбуз, долбешку и не трясся.
На следующий день, в воскресенье, Аннушка едва дождалась вечера и снова подалась в Высокую Плотину. Может, вчера что-то всполошило Веремия, может, он придет туда сегодня. Ей легче пройтись по полю, чем сидеть дома в неведении.
Покрадицы, оглядываясь по сторонам, она поднялась на холм к ветряной мельнице, чувствуя, как млоит в груди, как тошнота подкатывается к горлу. Остановилась, отдышалась, ловя себя на том, что боится заглянуть за дверь мельницы, пересвидетельствоваться, на месте ли ее узелок с едой.
Нет, его не было. Открыв дверь, Аннушка пощупала рукой за порогом, затем засветила свечу, но от узелка не осталось и следа. Если бы какое звериное расшарпало или птица склевало, то видно было бы, а так — нет, еду кто-то забрал. Сперва в Ганнухе осторожно сбросилась волнка слепой радости, что, может же, это Веремий все-таки наведался ночью, да здравый смысл подсказал: нет.
Тёмное брюхо мельницы дохнуло на неё холодным сопухом мышвы и птичьего помета: кто? Веремий не мог с ней так играть.
Кто-нибудь чужой придумал эти глупые пижмурки, только зачем? Если бы хотел избавляться над ней, то сделал бы это еще вчера.
Но ведь кто-то и случайно мог заглянуть на мельницу и наткнуться на ее гостинец. Только кто же тогда написал ей записку? Кто позвал её в то место, которое так много значило для них с Веремием?
Сама не своя возвращалась она домой.
В доме не светилось, хотя мать еще не спала. Сидела на лежанке и по-совиному смотрела в темноту.
— Ходила? — спросила.
— Ходила.
Аннушка разделась, тихо, как тень, подошла к матери, села на теплую черень. Так и сидели вдвоем молча, глядя в темную стену. Не дежавшись, что скажет Аннушка, мать отозвалась сама:
— Заходила вечером Танасиха. Говорит, что видели на базаре в Чигирине мужчину, похожего на Ярка. Тики переодетый в старца. Оборванный, зарос, зачубатов. На улице холодно, а он, беднесенький, босой и в соломенной глыбе.
— Кто видел? — спросила Аннушку.
— Ну, люди… Кто же. Видели, как он просил милостыню.
— И вы им верите, ма'?
— Вроде, говорит Танасиха, кто-то его узнал. Хотел что-то спросить, а он хамуль-хамуль — неизвестно где и делся.
— Ярко никогда не будет просить милостыни, — сказала Аннушка.
— Ну, оно так, но люди чего-то же говорят.
— Они мало нам наговорили?
— И бриля, вишь, сюда приплели, — вздохнула мать. — То я подумала, может…
— Ох, сил уже нет это слушать.
Изо дня в день их обступали новые слухи: то говорили, что раненого Веремия переправили лечиться вплоть до Польши, то последовал молва, якобы он сидит в черкасском допре, кто-то божился, что видел его в Онуфриевском монастыре переодетыго монахом, другие уверяли, что атаман продолжает воевать, только уже дальше от своих краёв, убрав себе новое имя — то ли Волгура, то ли Босой, то ли Туз…
До этого еще и доточили бывальщину, якобы казаки Босого или того же Веремия остановили поезд где-то между Бобринской и Цветковым, всех военных переколошматили по своему обычаю, а кто был в штатском — проверили, как полагается, документы. Разгорячившие от доброй работы казаки подвели к атаману испуганного в смерть человечка, не имевшего никакого вида на жительство.
Подвели да и спрашивают, что с этим жидом делать — повесить зразу или пощекотать, чтобы признался, кто он такой? «Ану дайте ему сала, будет ли есть?» — велел атаман. Дали бедняге целую четвертину, он впился в нее зубами, отрывал большие куски и глетал, не пережевывая. «Е, видно, что жид, но жид хороший, — засмеялся атаман. — Отпустите его».
Аннушка даже не улыбнулась на тот рассказ, она вообще уже забыла, когда смеялась, но эта болтовня подогревала надежду, что Веремий жив. Вот и сон ей приснился недавно: четверо дужих мужчин внесли на их заснеженный двор гроб с его телом.
Он в глыбе, в окровавленной вышиванке, шароварах и босой.