— Кто вас сюда просил? — начал жалобно-тонким голосочком. — Хотите загнать меня в могилу? Ну подумайте своей головой: вы вот это отсиделись да и пошли себе дальше, а кто-то донесет, что ночевали у меня.
— Разве же мы не за твою шкуру воюем? — не совсем уместно спросил Коляда.
— Да на лешего же мне ваша война, как ты выспался да и пошел, а меня взавтра повесят, — отрезал дядя. — Прошлое. Вы уже не заступники наши, а кара Господня! Из-за таких еще не один на тот свет пойдет…
Он на волнке запнулся, рассуждая, не далеко ли зашел, тогда пяткнул примирительно:
— Пождите, я сейчас.
Вышел из риги и быстренько возвратился с полумиском вареников. Они были холодные, видимо, остались со вчерашнего ужина, однако белые и пухлые, приготовленные из хорошей пытлированной муки. Я видел, как у нашего китайца Ходи предательски пошевелился борлак, — мы уже сутки не имели росска во рту.
— Частуйтесь, ребята, но не дразните собак, — сказал дядя. — Слышите? Что хотьте делайте, а собак мне здесь не дразните.
Именно под этот момент с рипом отклонилась дверь, и к ригу продвинулась волосатая морда — симпатичный серо светил на нас умными глазами. Вместо лаять — только облизался.
— А кто тебе, дядя, сказал, что мы дразним собак? — спросил Коляда. — Мы с ними большие друзяки, чем с отакими, как ты.
Он взял из рук хозяина полумиска и поставил его перед носом сера. Тот нюхнул, взял в зубы вареника, да есть не стал.
Спросно смотрел на хозяина.
У нас уже не было сил и смеяться. Клуню покинули голодные и злые.
От ярости разгромили в селе потребительскую кооперацию.
Круг все сужался. Вскоре мы уже не могли себе позволить в деревнях даже такие легонькие фортели, как вот с этой потребительской кооперацией. Тот же сатана придумал против нас еще и «институт ответчиков» — большевики расстреливали крестьян за связи с лешими или за малейшее подозрение в неблагонадежности.
В чёрные списки ответчиков-заложников (их ещё называли десятихатниками) попадали самые порядочные люди. Оттуда мы пытались обходить деревни, не заходить в них без крайней необходимости.
Я видел, как парни падают духом. Страшно сказать, что делает с людьми безнадега. Говоркие становятся молчаливыми, весёлые — приунывшими, храбрые — трусами, а определённые — предателями.
Кто бы мог подумать, что преломятся такие атаманы Холодного Яра, как Деркач, Семен Чучупака (двоюродный брат Василия), Панченко, а вместе с ними еще почти сотня гайдамаков.
Стыдно и горько было смотреть, как их обрабатывал миршавый чекист Птицын (или Птичкин, или Канарейкин, как там его у чёрта)[15] — молодой, зелёный щенок, рано убившийся в перья ещё в латышском отряде ВЧК «Свеаборг», который в сентябре 1918-го охранял — кого бы вы думали? — охранял в Горках самого Ленина. Потынявшись чекистскими помойками, Птицын наконец оказался в Кременчугской губернии, а следовательно в сопровождении эскадрона въехал в село Мельники, где на базе 25-й стрелковой дивизии был создан постоянный военный гарнизон.
Мельники — село братьев Чучупаков — лежало верст в пяти от Матренинского монастыря, и Птицыну стало немного не по себе, когда оттуда, из-за лесных валов, донесся гул монастырских колоколов. Он уже знал, что те колокола возвещают появление в этих краях вражеской силы, ее мощь, пути передвижения.
Однако о поединок речи не шло. Выходить из леса гайдамакам было не из руки (не их то дело — вести фронтальные бои с регулярными частями), а красным сунуться в лес было крайне опасно.
Поселившись незваным гостем в просторном доме священника, где жила хорошенькая поповна, Птицын первым делом приказал развесить по селу и опушкам объявление: