«Гражданное по Холодноярской округе!
Чрезвычайный съезд Советов Украины объединил: амнистию всем, кто прекратил борьбу против власти рабочих и крестьян и сдает своё орудие. В сёлах Чигиринского уезда в районе Холодного Яра шайки атаманов Чучупаки, Черного Ворона, Деркача, Полтавца и вторых щего-то ждут, во что-то надеются. Но впереди — только верная гибель!
На ликвидацию бандитизма в Холодный Яр направлены огроменные войска, которые твёрдой рукоят порядок. Заблудшим и обманутым даётся возможность возвратятся к мирному труду!
С 26 Июня по 2 июля включительно появляется амнистия всем атаманам и членам их банд, кто добровольно сдаст оружие и заявит о прекращении дальнейшей борьбы против Советской власти. Каждому амнистированному будет выдан об этом документ с гербовой печатью. Задерживаются и арестовываются амнистированные не будут. Прием бандитов производятся в помещение гарнизона в селе Мельники в текущее время свет в свет на весь светлый день суток.
Уполномоченный Кременчугской Губчрезвичтройки
Начальник военного гарнизона
В ответ быстро появились листовки с призывами не верить московским палачам, бить на каждом шагу жидо-кацапскую коммуну.
А через несколько дней какой-то мальчишка принес в штаб записку, адресованную Птицыну:
«Если все, что ты говоришь, правда, то приходи к нам в лес — поговорим. Жизнь тебе гарантируем. Приходи, если не трус».
Птицын не был трусом, но перед тем, как отправиться в лес, взял в заложники и посадил под арест всех родственников Чучупаки, которые должны были быть расстреляны в случае его смерти.
В лес пошел без оружия, взяв лишь мандат на право объявлять амнестию. Не согляделся, как оказался в окружении трех казаков, завязавших ему глаза и, водя кругами, привели к землянке.
Здесь Чёрный Ворон и увидел этого бледного человечка, значительно более молодого, чем он его представлял. То ли от того, что в землянке было темновато и накурено, то ли, может, то у него было врожденное, но Птицын часто и мелко моргал маленькими, действительно птичьими глазами.
Ворон понуро смотрел на Деркача, Чучупаку, Панченко: как можно было привести эту гниду в лагерь?
В землянку напичкалось из полусотни человек, почти все они сидели на скамейках за длинными столами, на которых было вдоволь выпить и закусить, — еще одна дура атаманов, позволивших себе такое панибратство с чекистом. Ворону не понравилось и то, что, когда Птицын зашел, все притихли и не сводили с него глаз, как будто это действительно было большое цабе, которому нужно заглядывать в рот.
— Так вот это они такие — орлы губчека? — вышел наперед Деркач, пытаясь говорить глумливо, но у него это не получалось. — Интересно… И как же вас величать?
— Пьетр Птицын, — клипнул уполномоченный. — Вы нее смотрите, что у меня такая фамилия. Я, между прочим, хахол.
— А чего же не говоришь по-нашему? — спросил Деркач.
— Я вабщье-то родом из Адесы. Но ещьо в деда моего била фамилия Птица. Не разгаваревариваю, зато в седьмой раз панимаю. Вы может гаварите на мовэ, мнэ будэт очэнь прийатно. Удивительно мелодический язык.
Деркач простодушно посмотрел на Черного Ворона. Мол, а видишь?
— А «витки» выпьешь? — спросил он у Птицына.
— Что такое «витка»?
— Разбавленный спирт.
— Я вабще-то не пью. Желудок падводит.
— А мы разбавим тебе родниковой водичкой до десяти градусов, — успокоил его Деркач. — Иначе какая может быть болтовня?
— Разве что для разгавора, — согласился Птицын.
— Хорошо, садись уже, — нахмурился Семен Чучупака. — Разболтались.
Ворон удивился еще сильнее, когда Семен посадил этого покруча почти на епитимье между собой и Деркачом, а со стороны примостился еще и Панченко. Встал бы из могилы Василий Чучупака — всех троих вывел бы за вал[16].
Первую рюмку Птицын цедил сквозь зубы, видно, действительно был болен или остерегался опьянеть в обществе «головорезов».