Сидя на приторчии дряхлой липы, Черный Ворон видел все как на ладони. Сначала по дороге из леса выхватились всадники, а вслед за ними подвинули пешие. Всех было около сотни. Лешие сходили оврагом не со стороны Мельников (стыдно было гайдамакам заходить смиренными до «столицы» Холодного Яра), а ближе сюда к Головковке.
Они брели вервечкой молбы вслепую, опустив головы и не глядя друг на друга. Спускались по склону вниз, вниз, вниз…
На площади был поставлен стол, накрытый красной скатеркой, на нём — каламар, ручка, бумаги. У стола стримел красное знамя с серпом и молотом, тут же переминались с ноги на ногу Птицын, начальник гарнизона Штеренберг, командир батальона Третьей московской бригады Козлодоев, местное начальство. Недалеко от стола по обе стороны стояли пустые телеги.
Майдан окружили красноармейцы.
Толкнулось тут немало зевак, детворы, где-то взялся юродивый Варфоломей, живший в богадельне при Чигиринском Свято-Троицком монастыре, но всегда появлявшийся там, где из какой-то особой оказии скапливалось немало люда. Тощий — сама кожа да кости — Варфоломей летом и зимой ходил в длинной черной хламиде с накинутым на голову клобуком. Редко кто видел его лицо, никто не знал его возраста и угадать не мог, потому что даже старики помнили Варфоломея таким, как вот сейчас, — беспризорным юродивым блуждальцем, прорицателем, заранее угадывавшим бедствие. Из-за того крестьяне его опасались, так как говорили, что за ним ходит беда, что вроде бы он её насылает, хотя на самом деле Варфоломей ничего не насылал, он только угадывал наперед то, что должно было состояться.
Издавна же известно, что Бог, отбирая у мужчины разум, иногда дарует ему за это исключительную способность предсказывать.
— И не услышите больше колоколов! — тряс кулаками к небу Варфоломей. — Упадут они к ногам, да не вашим! И все завалится. Потому что звизда на лбу к лицу скоту.
Облако курявы катилось все ближе к Головковке.
— Едут! Едут! — шумила детлашня.
Первыми на площади явились всадники во главе с Деркачем, Семеном Чучупакой и Панченко. Когда они слезли с лошадей, к каждому подошло по двое красноармейцев — один забирал и отводил в сторону коня, второй показывал на пустую повозку, куда надо сбрасывать оружие. На первую телегу полетели сабли, карабины и револьверы Чучупаки, Деркача, Панченко…
И тут случилась причуда. Тонкослезый Птицын так расчувствовался от этого «урочистого» момента, что вернул всем трём атаманам оружие и поставил их рядом около себя. Для них это было неожиданностью. Семен Чучупака, Деркач и Панченко так растерялись, что от волнения наступали друг другу на ноги.
Тем временем на площадь потянулась вервечка пеших. Они сбрасывали на телеги оружие, затем под погуки красных командиров выстраивались лицом к столу, к кумачевому знамени и смутившихся атаманов, стоявших на почетном месте, низко опустив головы.
Когда «завешение» оружия завершилось, слово взял Птицын. Он пел той же, что и во время агитации в землянке, только на этот раз долго не говорил — агитировать было уже некого. Лешие поочерёдно подходили к столу, где на заранее изготовленных бланках с печатями вписывали их имена и фамилии. Никто ничего не уточнял, вписывали те имена, которые они сами называли, и тут же выдавали документы на руки. После этого каждый, уже как полноправный советский гражданин, мог себе идти под три ветра.
Каждый… кроме атаманов. Птицын пояснил, что они, как главенствующие командиры, должны еще составить отчеты о деятельности своих отрядов.
— Я так и знал… — отречённо вещал Панченко.
Его, Семёна Чучупаку и Деркача в тот же день повезли под конвоем вплоть до Кременчуга. Больше о них не слышали. Не суждено бедному Панченкове переночевать в тёплой сухой постели ни одной ночи.
Птицын на том не угомонился. Он устроил акцию, которая поразила Черного Ворона сильнее, чем то, что произошло на майдане.
Сразу после амнистирования холодноярцев красные подвинули в Мотриный монастырь — их лава тянулась по лесной дороге от хутора Кресельцы вплоть до плоскогорья, на котором гнездилась обитель. В хвосте еще не знали, где он, тот монастырь, а передние уже колошматили «осиный притон.
Правда, впереди них прибежал юродивый Варфоломей, загупал кулаками в ворота, завопил так, что эхо покатилось оврагами:
— Прячься кто может — люципер идет! На лбу звезда, на голове рог — передушит всех!
Запутываясь в полках длинной хламиды, Варфоломей выбежал на середину монастырского подворья.
— Горе, горе вам, невести Христу! Гаспиды идут рогатые — будут вас насиловать! Убегайте!
Одинако никто и не думал бежать. Монахини полагались на молитву и Божью милость. Вышедшая из своей кельи матушка Епистимия, высокая ставная игуменья, сказала, что когда уже суждено кому-нибудь стать мучеником-страстотерпцем, то на то есть воля Господня и надо принять это как благоденствие.
— Атоже, — подтакнула ей кривенькая карличка Онися, которая присно ходила хвостиком за игуменьей, как адъютант. — Я ем как дам оцим бучком, то вспомнят они Онисю не раз, — поссорилась она в воздух палочкой, на которую опиралась, хромая.