Оставалось одно: разобрать снопки на кровле, тихо прокрасться внутрь, а там оно покажет. На то и ночь, чтобы ковырять сонных кур на насесте. Можно было еще зажечь стодолу и выглядеть, кто оттуда выскочит, но тогда выйдет много кутерьма, на пожар совпадут «краснеет соколята» и не дадут Вовкулаке поболтать с братиком. А он должен сказать ему что-то очень важное. Если бы не эта загвоздка, то легче всего было бы подпереть знадвору дверь, черкнуть спичкой, вскочить на лошадь — и горы оно все огнем.
Вот так рассуждал себе Вовкулака, жуя бадилину, и уже собирался карабкаться на стодолу, чтобы расшивать снопки, присматривался, с какой стороны это лучше сделать, снова подошел к двери, вдруг услышал, что кто-то скребется у них с той стороны. Он едва успел отскочить и спрятаться за причелком. Притаился, прислушался. Кто-то вышел на улицу.
Вурдалака достал кольта и одним глазом выглянул из-за угла.
Его нижняя челюсть одвисла, и все тридцать два зуба выщирились, сине засветившись против ночного неба. То, что он увидел, ошарашило Вовкулаку.
Целя, тоненькая, как игла, с распущенными волосами вышла из стодолы в кожаной жакетке, накинутой на голое тело, из-под той расхристой жакетки вполне выглядывала ее большая колыхающая грудь, тоже голубовато светившаяся против звездного неба. А ниже на Целе были только розовые панталоны, такие короткие и благенькие, что Вовкулака никогда таких не видел, он даже не подозревал, что такое можно носить. Когда Циля, задрав руки, сладко потянулась и жакетка тоже подскочила вверх, ему показалось, что те панталончики соскочили с нее. Да нет, в следующее мгновение она сама стянула их немного не к коленям, открывая свою выпуклую, покрытую лоснящимися волосами срамоту, затем присела и упругую струю зашелестел в траву, зашипел так громко, что белый в черных латках таркач и вороной вместе поподнимали головы, нашерошив уши. Наверное, подумали, что в траве шелестит гадюка.
Вурдалака прочь растерялся, он не знал, как повести себя в таком положении, когда и подглядывать стыдно, и отвернуться нет глупых. А Циля, как на то, долго, очень долго журчала в траву, словно выливала из норы суслика. Да вот она уже натягивала панталоны, а он, бедный, до сих пор не знал, что делать. Вот она двинулась к двери, сейчас приоткроет её… и тогда Вовкулака одним прыжком оказался позад неё, левой рукой зажал Цели рот, такого большого, едва поместившегося в его ладони, а правой, в которой был кольт, обхватил за живот и вот так, держа её впереди себя, зашёл в стодолу. Циля не успела и разобрать, какая нечистая сила ее ухватила.
— Добрый вечер, брат! — сказал Вовкулака.
И тут он едва не задохнулся от того, что увидел в тусклом освещении керосинового фонаря, который висел на бантине. Под этим фонарем на застеленном сене — рядно, подушка — сидел голый Куземко, прикрывшись внизу до пояса тонким одеялом.
Да не это поразило Вовкулаку. Он знал, что застанет здесь брата, знал еще тогда, когда узнал у стодолы Куземкова лошадь. Его ошеломило другое, что-то настолько страшное и непостижимое, что он долго не мог прийти в себя, лишь бы второпать, что же это такое. Куземка, его красивый, словно снятый с картины, брат Куземко смотрел на Вовкулаке немного удивленно и молбы без страха, скорее повиновение было в его печальных глазах, как будто он знал, что брат рано или поздно за ним придет, но не думал, что придет так быстро.
Обеч него на сене лежал бравнинг, из кобуры выглядел Целин мавзер, но Куземко даже не шарпнулся в ту сторону. Он сумирно смотрел на брата, который держал в крепких объятиях Цилю.
И тут Вовкулаци дошло. То непостижимое удивление, что его охватил, как только он увидел Куземка, теперь увеличился в нем стократ, мгновенно разросся до того, что не умещался в Вовкулаке, разрывал грудь и не давал дышать.
Куземкова обнаженная правая рука была без перевязи и без единой царапины, она была гладкая и смуглая, точь-в-точь такая, как и левая, — здоровая мускулистая рука.
Циля с нутряным вздушенным криком, который она не могла вытолкнуть наружу, задергивалась в объятиях Вовкулаки, пытаясь выпрятаться, да он ещё сильнее зажал ей рот, лишь бы эта фурия не помешала ему сказать то, что он так хотел сказать брату Кузьме, которого всю жизнь называл только Куземком.
И он сказал:
— Что, брат, помогли тебе твои жиды?
Куземко молчал.
Потом, с трудом глотнув воздух, попросил:
— Только ее не убивай.
Вурдалака свел кольта и выстрелил.
Куземко трепнулся и навзнак лег на чистую постель, забрызганную кровью. Пуля попала ему прямо в лоб.
Вурдалака бросил рядом с братом Цилю и еще раз выстрелил.
Затем, зажгив спичку, поднес ее к сухому сену.
На улице отвязал белого в чёрных латках таркача и вороного.
Когда выхватился на Озирянскую гору и оглянулся, в берегу уже гуготело такое пламя, что красные отсветы доставали его лицо. Из клыкастого вищира Вовкулаки трудно было понять, смеется ли он, плачет ли, или, может, просто удивляется.