Ворон распечатал пачку махорки, закурил. Это не бакун, но подымить можно. Он развернул лошадь. Если в «Мотри» сами монахини, то зачем туда ехать? Уже без колебаний пустил Мудея в направлении Жаботина, чтобы далее взять на Смилу. Дорога была неблизкой, но, если обойдется без приключений, на вечер он будет под Лебедином. Вновь скрутил толстенькую сигарету с того табака, которого подсыпал ему Вовкулака. Пыхнул два раза дымом, вкусно затянулся, прислушиваясь, как в голове колобродит легкий туманец.
…Так вот о Куземке. Не собирался он никуда сбегать из лагеря, хотя Вовкулака прямо ему намекнул, что знает, куда и чего тот так часто ездил. Намекнул, а потом еще и мучился мыслью, что сам подъюживал брата на побег.
Когда это на следующий день уже под вечер видит Вовкулака, что с Куземко дело плохое. Рука, которую он носил на перевязи-черезплечнике, посинела, какая-то лихорадка бьет его, бедного, так, что зубов не сведет воедино. Э, братец, говорит Вовкулака, да у тебя же огневица, мерщей езжай к Филицу, потому что ты не то что руки избавишься, но и сам перевернешься. Куземко же затянулся: нет да и нет, оно, говорит, пройдет, вот увидь, что к утру попустит. Вурдалака тогда побежал к Грызлу, так и так, говорит, огневица у брата, надо мерщей к врачу, иначе беда. Грызло велел, чтобы тот ехал немедленно, а Куземко снова за свое: уперся, как кол в плетень, не поеду, и все. Ну, так я тебя силой завезу, говорит ему Вовкулака, свяжу, как снопа, и завезу или к Филицу, или к черту лысому, а умирать вот не дам.
Не веришь мне, сказал тогда с сожалением Куземко, хочешь под конвоем меня к дохтору везти. Да как уж хоть, только езжай скорее, ответил Вовкулака, и брат пошатнулся: проведи меня, говорит, за лес, а дальше я сам. И едва ногой в стремя попал, Вовкулака подсадил его на лошадь — поехали.
За лесом они попрощались. Вурдалака добыл из-за подкладки золотую николаевскую десятку, убгал Куземковы в ладонь: передай Филицу от меня привет. Да сделает укол, промоет рану, перевяжет, а дома уже перележишь на чердаке.
Прошло, может, дня два, как уже Вовкулака просится к Грызлу: поеду, говорит, в Звенигородку, посмотрю, как там брат, потому что чего душа моя не на месте. Проскочу, говорит, туда и обратно, узнаю, жив ли он, не отсек ли там ему Филиц руку по само плечо. Езжай, говорит Грызло.
Оккульбачил Вовкулака своего румака и отправился на Звенигородку — там верст, может, с десять было. Затёмная обошёл Ольховец, Озирну, спустился сверху до Гнилого Тикича, чтобы луками под ивами незаметно въехать на свой угол на окраине, Песками носившемся. Ясной выдалась та августовская ночь — месяца не было, а звезд высыпало столько, что видно за версту.
Там в берегу на отлюдде стояла небольшая стодола, теперь уже молбы и ничья, но сено, кошенное на лугах, было в ней всегда. Вурдалака сам здесь не раз подначивывал, только на этот раз стодола, видно, была занята, так как еще зоддалеко он заметил припнутых возле нее двух оседлавшихся лошадей. Чтобы не испытывать удачу, Вовкулака хотел тихонько объехать эту мисцину, но что-то его остановило.
В Что? Вурдалаке стало нехорошо. Бедственное предчувствие, которое марудило его с тех пор, как попрощался с Куземко, теперь сжалось в груди тесным клубком. Сперва он разглядел белого в черных латках жеребца-таркача, а затем узнал и братового вороного.
Свою лошадь Вовкулака привязал за стодолой к обчухранной вербичке, сдержившей у ожерелья, а дальше не знал, что делать.
То есть, не знал, с чего начать, боялся того, что будет дальше, и только какая-то невидимая сила подталкивала его в спину — давай, давай, ты об этом догадывался давно. Вурдалака подошел к двери стодолы, пегий таркач и вороной сторожко повели в его сторону головами, который-то из них тихо форкнул.
Хотя речь шла только до полуночи, ему казалось, что уже развивается, так ясно светили те зори. И чем больше светлело в берегу, тем темнее делалось в его голове. Дверь не поддалась, она была на защепке изнутри, и Вовкулака даже обрадовался, что у него есть временана для размышлений, что та решающая минута наступит позже. Он вернулся за стодолу, сел под ожередием, из которого его лошадь уже подергивала сенце, взяла и себе в зубы стебель и, пожевывая ее, задумалась. Можно, конечно, подождаться до утра, пока кто-то наконец выйдет из стодолы, но такие ждатели не для него. Во-первых, завидная Вовкулака мог здесь отстранить в какую угодно беду, а во-вторых, он, ночной вояка, не любил делать днем того, что можно сделать ночью. Гупать в дверь, вызывая брата, — тоже глупое, потому что неизвестно, ему откроют, а если откроют, то кто?