— Доброго здравия! — поздоровался старичок, потащив на себя вожжи. — На Мельники едем из Каменки, куда ж ище?
— А что везем? — поинтересовался Ворон, осматривая телеги.
— Да что, товар везем в совкоп, — вновь объяснил старичок, словно он был здесь за старшего и знал больше всех. — Новую кооперацию у нас открыли, а товара катма. Так вот это и везем! Вот соль и сахар, — показал он пужалном на мешки. — А в ящиках мыло, спички, папиросы…
— Тики якшо будешь шось брать, то сразу расписку давай, — осмелел один из милиционеров и загустел в нос. — Ибо спросят с нас, не с него, — кивнул он на старичка-погонича. — Распатякался здесь: спички, папиросы…
— Я болтаю с вами по-человечески, ребята, — сказал Ворон. — На расписку у меня чернила высохли, да пока я ничего у вас не беру. Хотел оставь спросить, что там сейчас в монастыре делается?
— А что, — снова опередил всех старик, подбивая пужалном шапку выше на лоб. — Ничо', можно сказать, не делается. Сестер зосталась горстка после того, как их поколошкали гаспиды. Правда, вот это-го, говорят, взяли на постриг еще восемь, или скики там, послушниц. Как будто сам епископ черкасский Николай дал такое приводиние по просьбе игуменьи.
— А залога там стоит какая-нибудь? — спросил Ворон.
— Залога? Нет никого. Анахтемы как поколошкали сестёр, то и пошли себе дальше, а наших… — старичок запнулся, мигнул на милиционеров и исправился: — А бандитов… — тут он уже вон прикусил языка, потому что знал же, кто перед ним стоит, а такое, как у пепел торохнул.
— Ну-ну, — подохотил его Ворон, пряча в бороду улыб. — А бандитов тоже не слышно?
— Сейчас там никого нет, кроме монахинь и послушниц, тех, что епископ Николай разрешил взять на постриг, — вновь завёл своей старик, чтобы од греха чимдали. — Ещё игуменья есть та поп Иван, старик такой, что и за порог не выходит.
— Я не о них спрашиваю, — перебил его Ворон, остро взглянув на милиционеров.
— Правду говорит старый, — подтакнул гугнявый. — Нет ни тех, ни тех.
Второй милиционер съёжился, сидел и не дышал, — его маленькое личико было надуто, словно у того хомячка, что за каждой щекой скрыл по горсти пшеницы.
— Но на весну они вернутся, и не унывайте, — снова увернул старичок и лихо подбил пужалном свою шапку-ушанку еще выше на лоб.
— Кто вернется? — не понял гнусный.
— Да кто ж, — старичок оказался между двух огней, хотя разорвись. — Тот, кому надо, тот и вернется. Пусть тики запахнет весной.
— Поехали, лошади мерзнут, — сказал гнусный, видя, что старик готов разбалакивать здесь до вечера.
— А ты такой добросердечный? — насмешливо спросил Ворон, немного разочарованный тем, что получилась такая мирная болтовня.
— У меня работа, — огрызнулся гугнявый. — А теперь день короткий, не когда теревенить.
Это он болтал лишнее. Ворон уже хотел попрощаться, но ему не понравился тон, на который перешел старший милиционер.
— Так вы меня так и не угостите? — поправил он карабин.
— Ну вот, начинается…
— От курива я бы не отказался.
Гугнёвый полез в ящик и достал две пачки махорки.
— На, ты такой, наверное, еще не курил. Кременчугская «восьмерка»!
— Не курил, — согласился Ворон. — И ребята мои не курили. Что же ты нам дал — на две затяжки? Дай хотя бы с десяток.
Тот полез в ящик и отсчитал еще восемь пачек.
— Жмыкрут ты несчастен. Я сказал 10. И спичек побольше.
— У меня накладная, — мялся гугнёвый. — Что я скажу?..
— То, что говорил всегда: ограбили бандиты. И благодари Бога, что с вами старый человек, а то бы я забрал все вместе с подводой. Мне к ребятам нужно вернуться с гостинцами. И милая давай, чтобы было чем веревки намыливать, когда будем вешать московских прихвоснов.
Ворон набрал в седельную сакву махорки, спичек, мыла, потом достал из кармана пачку советских рублей.
— У вас этот мусор еще ходит?
— А чего ж, — кивнул гнусный, сторожко глядя на Ворона. — И гривны ходят, и такие, только такие уж пошли на миллионы.
— Здесь хватит вам с головой, — Ворон протянул ему пачку банкнот, гугнявый, поколебавшись, робко ее взял.
— Ну, если да, то чего же…
— А ты ничего не слышал и не видел, — Ворон весело посмотрел на хомячка, наклонился и пораз надвинул ему милицейскую фуражку на нос. — Понял?
Хомячок как-то так чудно кавкнул, растаяв, наконец, рот, и Ворону показалось, что из тои дырочки выпало несколько зернин.
— Двигайтесь, отец, — сказал он до старичка.
Когда подвода отъехала саженей на тридцать, Ворон, сложив ладони «рупором», крикнул вдогонку старику:
— На весну они вернутся! Слышите, отец? Обязательно вернутся!
Старичок его услышал, ибо концом пужална ещё выше подбил свою шапку-ушанку и так потряс кнутом, как будто подавал какой-то особый знак.