— Как куда? — заклепала Танасиха сухими глазами. — По деревне возят на санях, показывают всем, что Веремия убит. Так и кричат: «Идите полюбуйтесь на своего бандита, который он теперь страшен и храбр!..» Онде-го уже в наш угол доезжают.
Аннушка с матерью, ухватив на ходу одежду, повылетали из избы, а Танасиха шкандыбала за ними вслед, приговаривая:
— Ой, идешь ты в дальний путь, сокол наш, отправляешься туда, где ветер не веет, солнце не греет, где птички не поют, звёздочки не сияют…
Он лежал на запряженных добрыми лошадьми санях — босой, простоволосый, в окровавленной вышиванке и споднях, только для пущей убедительности, что это все-таки Веремий, около него положили еще и соломенного брыля, хотя на улице стоял мороз. Сани были измазаны козяками, словно по ним недавно возили навоз, не было там постелено и вехтя соломы, убитый лежал навзничь на дощаном поддоне, закинутая назад голова свисала с задка саней. Если бы мертвый открыл глаза, то увидел бы всех любопытных, шедших за саньмы, вверх ногами.
Со стороны возле него сдержила табличка:
«АТАМАН ВЕРЕМОЙ. ЭТО ЖДЕТ КАЖДОГО БАНДИТА!»
На санях при погонщике сидел надутый, как сыч, комнезамовец, а по обе стороны шло, будто в почетном карауле, по двое красноармейцев. Комнезамовец время от времени выкрикивал точь-в-точь так, как говорила Танасиха: «Идите полюбуйтесь на своего бандита, какой он теперь!»
На улицу действительно высыпало немало интересных, кое-кто уже давно шел за саньмы, чтобы чего-то, быва, не упустить, люди выходили из дворов, кто ближе, кто зоддако разглядывали убитого, пытаясь распознать, то ли Веремий, то ли кто-то только похож на него, молча кивали, покачивали головами, потому что что тут разберешь, как мертвый, к тому же сильно побитый, бог знает-сколько пролежал на морозе.
Аннушка с матерью подбежали к саням, долго смотрели на него, — нет-нет, это не их Ярко, — Аннушка узнала того самого мужа, что ей показывали в Матусове, да надо же было оплакать мёртвого хоть о человеческом глазе, и тут их выручила старая Танасиха. Она вовремя прибежала вслед за ними, растолкала тех, кто стоял ей на дороге, подошла к саням и, низко склонившись над партизаном, заломила на груди руки, закуриликала тонким жалобным голосом:
— Ой сын наш, сыночек, да лучше бы мы тебя с войночки выглядели, чем в такой дальний путь рядили. Уже без тебя будут сады расцветать, без тебя будет кукушка ковать, соловейка щебетать, нам жалости-горечка наносить…
Танасиха так жалобно заквилила над убитым, что заплакали не только Аннушку с матерью, все женщины начали вытирать слезы, мужчины поснимали шапки, дети попринишали.
— Откуда же нам, сокол наш, теперь тебя выглядеть: с горы, или из долины, или с высокой могилы? Или из глубокого оврага, или из дальнего края?..
Комнезамовец и красноармейцы начали пересматриваться между собой: это что же получается, привезли убитого атамана людям на пострах и глум, а получились самые настоящие похороны, получилось такое, будто Веремия привезли в родное село, лишь бы с ним все попрощались и с большим почетом и трауром провели в последнюю дорогу.
Тогда один из шедших обеч саней с ружьями очнулся, подскочил к Танасихе, ухватил за плечи и пехорнул её так, что старуха покатилась в снег.
— Прекратите агитацию, контра!
«Червинцы» уселись на сани, комнезамовец с такой яростью врепижил кнутом по лошадям, что на их лоснящихся крупах сдулись басаманы. Они почти с места пошли навскач, помчались на соседнюю Зелёную Дубраву, — был приказ возить и показывать мёртвого Веремия по всем близлежащим деревням.
Танасиха поволеньки встала, отряхнулась от снега, потом, глядя, как быстро удаляются сани, заголосила отчаявшимся криком:
— Ой, на кого же ты, сокол, нас покидаешь, в какие края отправляешься? В крае тёмные, края холодные, где колокола не звонят, где люди не ходят…
Она квилила и приговаривала с таким одчаем, аж черный ворон заслушался, — он давно уже примостился недалечко на комыне избы, созерцая по этому действу. Сухое тепло, дышащее из комина, приятно щекотало ему подкрылья, здесь можно было сидеть хоть и до ночи. Ворон любил наблюдать за похоронами, воспринимал их спокойно, а тут чего-то прослезился, словно в старости лет стал таким сочувствующим. На самом же деле черный ворон не очень тем беспокоился, это потянуло из комина дымом, который зашел ему в глаза.
Ворон сквозь слезу смотрел на сани, везшие в соседнюю деревню безжизненного, однако знакомого ему партизана, и думал: эти доездятся, что лешие украдут у них своего товарища и похоронят его как полагается.
А если ворон что-то загадывал заранее, то почти никогда не ошибался.