В тот день Чёрный Ворон искупался так усердно и вкус, как если бы это был чистый четверг перед страстной пятницей. Он сам загрел на плите два котла воды (печь и длиннющая лежанка с умурованными железными плитами были выложены из кирпича, одолженного в Лебединском монастыре), лазом перенёс в землянку-конюшню и здесь в деревянных ночвах смыл с себя все грехи. Нашел в седельной сакве брусок пахучего трофейного мыла, вымыл чуба и бороду, искупался и облек свежее белье. Ещё хотел было побрызгаться одеколоном, который тоже приберег из трофейных запасов (временами прижигал им раны), но передумал: смешно, когда мужчина, пропахший землёй, кровью и конским потом, пытается вытравить этот дух душистой водичкой. Все может поглотить только чудо — чудо предчувствия близости с женщиной, которую он уже не ожидал встретить. После стольких неудач и разочарований Ворон отгонял од себя любые надежды, ибо они, неисправленные, только мутят жизнь.
Наконец он облек «выходную» бекешу (ночи стояли ище холодные), в которую можно было завернуть целый институт благородных барышень, и оседлал коня.
Лящево хутор лежал в извинение за Графским лесом. Ворон хорошо знал его хозяина, состоятельного вдовца Онисима Ляща, который всегда принимал ребят из леса, не жалел для них ни кур, ни яиц, ни сала, а мёд из своей пасеки давал целыми ведрами. А как по-другому? Четверо его сыновей воевали у Макеевского атамана Жуйводы (прозванного так, потому что говорил, как воду жвал), и трое из них погибли в бою с котовцами на Носачёвском поле. Отряд Жуйводы, вовремя не ускользнув из окружение, вынужденное было в открытом поле принять сражение с регулярным войском. Атаман, увидев, что для отступления нет ни лазейки, приказал рассыпаться в расстрельную и показать неприятелю, на что способны казаки.
Да, видно, лихое предчувствие замлоило в груди. Он прибауток, пожевал губами, ища подходящего слова, и неожиданно добавил: «А кто доживет до свободной Украины, поздоровайтесь ее от меня!»
Жуйвода провел пучкой большого пальца по лезвию обнаженной сабли, аж кровь цвыркнула.
На следующий день на Носачевском поле монахини Лебединского монастыря подобрали и похоронили во рву под лесом более сотни павших казаков — немногим посчастливилось вырваться из того обхвата, и среди них был самый младший Онисимов сын Зинько.
Когда он наведал отца и рассказал о гибели братьев, старый Лящ долго молчал, а потом спросил почти с упреком: «А ты же как уцелел?» — «Лошадь вынес», — одказал Зинько. «А они без лошадей были?» — «Убили их». — «Жаль», — вздохнул старый Лящ.
Тогда он ещё не знал, что через месяц отдел ББ выследит и его последнего сына, и всё произойдёт здесь же, на их хуторе, произойдёт как бы умышленное у Онисима на глазах, лишь бы у него больше не было к Зенько ни подозрений, ни упрёков. Парень среди ночи наведался домой, и его ли кто-то продал, или «бебехам» самим удалось выследить, пусть там как, но они окружили дом и во что бы то ни стало хотели взять его живым. Зенько отстреливался до рассвета — то смальное из карабина через окно, то пахнет из револьвера из сеней, то пожбурит гранату с чердака. Тем временем Онисим и себе добыл из какого-то закоулка куцопала, целил им сквозь выбитую оконное стекло во всё, что шевелилось. Москали уже думали, что Зинько явился домой не сам, что в доме Ляща засела целая группа партизан, так что не очень торопились с приступом.
«Вы акружены, вихади! — кричали в ночь. — Сдавшися в плен мы не растреливаем!»
Но никто не выходил. Только все реже и реже слышались выстрелы из избы, потом и прочь затихли. Один набой зостался в Зеньково «штаере». Он еще выдвинул барабан, пересвидетельствовался: все-таки один, и виновато посмотрел на отца.
Онисим Лящ сидел с пустым уже куцопалом на скамье, приклонившись спиной к стене, и его невозмутимое лицо только теперь спохмурилось. «Жмыкрут, — сказал он. — А обо мне ты не подумал?» — «Может, они вас пощадят, папа, — молвил Зинько. — Я сейчас выйду к ним… тогда вас… может, пощадят. Прощайте, отец. Прощайте и простите». — «Бог простит», — сказал Лящ.
Зенько вышел из избы и прищурился. Свитало. С ним оставался последний его собрат — «штаер». Зенько просил его, чтобы не подвел, потому что именно последний набой чаще всего дает осечку.
— Не стреля-а-ать! — разлёгся командирский голос, ибо из-за каждого рога, из-за каждого дерева на Зенька были нацелены струйки ружей. — А ты брось ревальвер!
— Хорошо, — сказал Зинько. — Только не убивайте старика. И смотрите, как умирают за Украину! — он поднес «штайера» дулом к открытому рту и нажал на спусковую скобу. Побратим не подвёл — глухо ахнул последний набой, Зинько не почувствовал никакой боли, оставь колени ему подогнулись, и он медленно опустился на землю. Лег и выпрямился в наводнение рост, как живой, только его открытые глаза быстро затягивались леденящей пленкой и пораз осклилили.
Когда москали подбежали к мертвому, их командир, либонь, сам не ведая, что делает, снял с головы фуражки и, наклонившись, закрыл Зеньковые глаза.