— Иди ко мне. — Он поцеловал ее в мокрые глаза, а затем долго выцелавливал белые груди, ласкал губами налитые, как спелые вишни, соски и маленький нательный крестик, также напившийся ее тепла.
— Ты своей бородой защекочешь меня до смерти.
— Я больше терпеть не могу, дай мне себя еще, моя птичка.
На этот раз он раивал гораздо дольше, до беспамятства растягивал сладость, — ты меня распнешь, шептала Тина, — и только тогда, как совсем ее обессилил, позволил себе доконечную роскошь.
Изнеможенная, она так долго молчала, что он соскучился по ее голосу.
— Как ты меня нашла? — спросил он.
— Где?
— В церкви, на сахароварне, в госпитале…
— Я тебя и не теряла. Я всегда шла по твоему следу, разве ты не понял?
— А в дивизионном штабе в Умани?
— Нет, там я увидела тебя в первый раз.
— И почему же так быстро попрощалась?
— Ну, я не та курочка, которую можно сразу топтать.
— Верно, ты моя белогрудая птичка, — сказал он. — Но мы же могли больше и не встретиться.
— Нет, не могли, — возразила Тина.
— Почему?
— Ибо я птичка перелетная, а мир этот такой маленький. Я только каждый день молилась, чтобы ты не погиб.
— Я чувствовал это и не раз выживал твоими молитвами. Когда мне передали шапку с вышивкой на шлике «
— Где?
— В бою.
— Лучше шапку, чем голову, — сказала она.
— Я так и подумал: вместо моей головы Бог взял твою шапку. Но мне ее очень жаль.
— Ты весь в шрамах.
— Они не болят.
— Мне аж страшно. Куда не коснись — рубец.
— А тогда на сахароварне кто все придумал? — перевел он разговор на другое.
— Они сами попросили развлечь их «каким-то хохляцким водевилем». Наздирали столько продналога, что решили устроить праздник. Мне, как руководительнице драмкружка, оставалось только убедить их, что это лучше всего сделать в клубе лебединской сахароварни. Я знала, что ты близко.
— Как у тебя все просто, — удивился он.
— Но ведь роль Шельменко я не давала тому клыкастому комедиянту. Когда он вломился к нам за кулисы, у меня у самой душа оказалась в пятках.
— То такой, — улыбнулся Ворон. — Я его выщиру временем и сам боюсь.
— Мне немножко холодно, — сказала она, прилистываясь к его груди.
— Холодно? — Ворон, который мог заснуть и на снегу, как-то не подумал, что она может замёрзнуть на прослеженной на соломе бекеше.
— Сейчас я тебя согрею. Еще один раз — и ты облечешься. Там у меня в баклаге есть теплая вода.
— Бессовестный! — аж вскрикнула Тина. — Ты все знал заранее.
— Что знал?
— Что понадобится теплая вода.
— Ну, это такое… Вода всегда нужна.
— Нет, ты знал, что со мной… ляжешь. Ты ловелас!
— Это только означает, что я люблю тебя.
— Ты ловелас, — повторила Тина. — Я давно слышала, что у Черного Ворона чуть ли не в каждой деревне есть любовница.
— Действительно?
— Я тебя задушу, жеребца ненасытного, — сказала Тина, но таким тоном, что только сильнее разожгла его желания.
Даже Мудей, который своими силами нашел уютный угол и что-то там нащупал себе на съедение, услышав о жеребце, перестал жевать и, шельма, нашорошил уши.
На этот раз Ворон взял её нежно, исподволь, со всей лаской, на которую была способна его зашкарубшая натура; он губами бродил по её телу, как пьяный шмель по цветку, и удивлялся, словно никогда такого не видел, сильно так удивлялся и ровчачковые между груди, и плоскому животику, и отчётливо выпяченному холму, покрытому совсем не шероховатой, шёлковой травичкой, удивлялся повенному выпуклому срачонку, тонким пальчикам, коротко стриженным волосам и тому, и тому, покрому какие могут быть холодные зубы в жаждущем женском рту. Ее тело было для него целым миром с лесами, озерами, холмами, ровчаками, долинами, целебными источниками, благовониями и той таиной, которой никому и никогда не разгадать.
— Мне уже не холодно, — сказала Тина, но он плотно завернул ее в бэкэшу и так, как пелена ребенка, взял на руки.
— Спочинь, моя птичка. Скоро нам отправляться.
Ворон поймал себя на том, что даже к ней, к Тине, обратился, как к казакам перед походом — отправляться.
Тина закрыла глаза, притихла и дышала так тихонечко и ровно, что ему показалось, будто она уснула. Ворон боялся пошевелиться.
— Откуда ты взял ту девушку? — вдруг отозвалась она.
— Какую девушку?
— Что рвала спелые вишни.
— А разве с тобой не так было?
— Теперь мне кажется, что именно так. Чем больше я об этом думаю, так, все мне видится, будто так оно и было.
— Так вот-бо.
— Но откуда ты мог это знать?
— Увидел, вот и все. Когда очень захочешь, можно.
— А что еще ты можешь обо мне увидеть?
— Ничего. Мне и этого достаточно.
Она помолчала и, не открывая глаз, сказала:
— Но я должна это рассказать.
— Ты о чем?
— О том, что тебе не интересно. Я не хочу держать его в себе. Меня…
Тина запнулась, как будто слова ей завязли в горле.
— Меня изнасиловали «дайоши»[33].
Он только почувствовал, как в висках бухнула кровь.
— Их было трое, — сказала она.
— Прекрати.